Юг России Инфо
 
 
 
Сделать стартовой  | Добавить в избранное
 
  Пресс-релизы
 
Логин: Пароль :     Регистрация на сайте | Напомнить пароль?
 
  Пресс-центр
 
 

Размещение
материалов
на сайте
 
 
  Карта юга России
 
 

 

Россия и Северный Кавказ: исторические особенности формирования IV часть

Дагестан, Авторское
I часть II часть III часть IV часть V часть VI часть

Величие Шамиля, на мой взгляд, не столько проявилось в ратной многолетней эпопее, сколько в осознании на склоне лет России в качестве Отечества и признании ошибочности войны против нее. По воспоминаниям тех, кто знал его в этот период жизни, бывший имам неоднократно, возвращаясь в мыслях к прошлому, выражал искреннее сожаление, “что раньше не знал России, а то бы давно покорился” и симпатизировал ее усилиям по умиротворению горских племен на Северо-Западном Кавказе. Свои настроения на этот счет он, как глубоко верующий человек, подтверждал призывами: “пусть поразит меня и все мое семейство кара Божия!”. Наблюдавшие Шамиля отмечали немыслимость измены России с его стороны [109]. Это подтвердилось и во время поездки на мусульманский Восток при совершении паломничества (хаджа).

Реалистичным восприятие прошлого, связанного с Кавказской войной, сохранялось после замирения и у русских ветеранов, призывавшихся с учетом обретенных на практике знаний о крае и населявших его народов на различные административные должности, либо продолжавших службу в качестве офицеров. Определявший разработку сценария празднования упомянутого 50-летнего юбилея прекращения вооруженного противостояния “в горах Чечни и Дагестана”, наместник его императорского величества граф И.И. Воронцов-Дашков, принимавший участие и в штурме Гуниба, предусмотрел в завершение торжеств совершение молебнов “по всем воинам”, погибшим в сражениях [110].

В исторической науке и этот итог оказался забытым. Усилия к окончательному примирению в проводимой политике предпринимались и на последующих этапах. Еще раз отметим: главным содержанием эпохи Кавказской войны и связанных с ней перемен во второй половине XIX в. явилось признание России Отечеством. Такое признание было вершиной жизни и самого Шамиля. Пребывание в России не поставило бывшего имама “вне истории”, величие его проявилось не столько в ратной многолетней эпопеи, сколько в признании ошибочности войны против нее. Окончание же Кавказской войны в северо-западных пределах края требует отдельного разговора.

Предварительно выделим наиболее значимые выводы. Возрастание нравственного влияния России лишило Шамиля поддержки для продолжения борьбы. Она не была устойчивой и вполне закономерно сужалась. Ислам не превратился в объединительную идею, консолидирующую и сплачивающую разнородное население. В ряде случаев он насаждался силой. Этнополитическое обустройство в имамате отнюдь не было “органичным”, допускались разобщение по этническому признаку, дискриминация при сборе налогов.

“Национальной” консолидации в имамате не существовало, он не являлся воплощением народной независимости. Политический режим Шамиля был разрушителен для северокавказской самобытности. Российская альтернатива государственного обустройства имела преимущества, и модель имамата оказалась не конкурентоспособной. В российской политике на иноэтнической периферии выдерживался принцип “единого Отечества”.

Системная совмещенность российских государственных ограничений в военно-народном управлении на Северном Кавказе с гарантиями невмешательства во внутренние дела свидетельствует о том, что окончательная стабилизация достигалась при помощи не подавления, а именно политического компромисса. Он способствовал гражданскому приобщению. На отношении к Шамилю демонстрировалось отношение ко всем горцам.

Государственное присутствие в туземных обществах было преимущественно косвенным и ограниченным. Культурные традиции и обычаи оберегались. Происходившая эволюция приводила к постепенному вытеснению военно-ограничительных форм правления общегражданскими. Преобладавшее в российской политике на Северном Кавказе уважительное отношение к местным народам позволяло ослаблять сепаратистские проявления. Проблемы Кавказа решали военные, знавшие местные языки, уважавшие традиции, обычаи, религиозные приверженности. Покоряемые при помощи силы оружия рассматривались в качестве потенциальных соотечественников.

Глава III

Переселение горцев в Турцию

как реальность эпохи

§ 1. Феномен мухаджирства

Переселение горцев в пределы Османской империи (явление мухаджирства), наметившееся на финальном этапе Кавказской войны преимущественно в северо-западных частях края, издавна рассматривается как одно из доказательств ее направленности на истребление покоряемых народов, вина за которое якобы всецело возлагается на Россию. В такой тональности прошла, в частности, научно-практическая конференция по данной проблеме в 1990 г. в Нальчике [1], явившаяся своего рода точкой историографического отсчета. В дальнейшем эта версия получила подкрепление в ряде отечественных изданий.

Как считают, например, авторы книги “Гибель Черкессии” (1994 г.) – М.А. Керашев и др., в России до 1917 г. “национальный гнет ... был весьма ощутимой стороной вселенского ... угнетения”, что и предопределило в решающей мере стремление к столь массовому переселению [2]. И.Я. Куценко связывает его с обозначившейся в российской политике “в период завершения завоевания Кавказа ... линией на геноцид горцев” [3]. Такую же характеристику мухаджирству дает и А.Х. Касумов, называя его “массовым изгнанием горцев ... в пределы Османской империи” [4]. С.Г. Кудаева указывает на необходимость переосмысления “не только ... причин ..., способствовавших переселению”, но и сложившегося, по ее утверждению, в российской исторической науке стереотипа “сугубо негативной оценки роли Турции в судьбе адыгского этноса” [5].

Даже такие авторитетные специалисты по теме, как Н.Я. Думанов и Т.Х. Кумыков [6], несмотря на то, что их труды содержат огромное количество фактов и имеют обстоятельные архивные приложения, вступающие в прямое противоречие с изложенными выводами, продолжают, к сожалению, отстаивать представления, сформировавшиеся еще в 20-е гг. ХХ в. [7]. Это касается и изданных по проблеме тематических сборников, с обширными подборками выявленных документов, многие из которых дают возможность при внимательном прочтении производить прямо противоположные систематизации, не соответствующие предваряющим вводным пояснениям с обозначением контуров восприятия [8].

Познание прошлого, как признано в профессиональной практике уже достаточно давно, должно сосредотачиваться не “на подборе фактов”, выстраиваемых, кстати сказать, без учета противоречащих противовесов в любом направлении, а “на их связи” [9], позволяющей включать в поле зрения все грани явления или процесса. Только такой подход дает возможность избежать односторонности и достичь объективного освещения произошедшего, без каких-либо недодержек, искажающих суть того, что было на самом деле. Это всецело распространяется и на пережитые в истории трагедии.

Однако в современной отечественной науке обозначилось в изучении явления мухаджирства и альтернативное направление, своеобразным отражением которого служит перспективная, на мой взгляд, научная разработка группы известных краснодарских ученых А.М. Авраменко, О.В. Матвеева, П.П. Матющенко и В.Н. Ратушняка “Россия и Кавказ в новейших исторических публикациях” (1995 г.). В ней отвергается наличие геноцида горцев на завершающем этапе Кавказской войны, а также после ее окончания и излагается иное понимание обстоятельств, влиявших на массовость переселений [10].

Ряд из них нашло подтверждение и в других исследованиях явления мухаджирства [11]. З.Б. Кипкеева, в частности, сделала вполне самостоятельно сходные заключения при изучении его распространения в среде карачаевцев и балкарцев, предпринятого на основе комплекса разнообразных источников, выявленных при работе в Турции и ранее не вводившихся в научный оборот. Принципиальным для дальнейшей разработки темы представляется вывод о том, что переселения не были непосредственно связаны “с военной экспансией со стороны России”, об их в значительной мере ненасильственном и добровольном характере [12].

В неправомерности употребления термина “депортация”, обозначающего принудительное переселение, убедилась и А.А. Ганич, также занимавшаяся изучением османских документов в зарубежных архивах и фонда Шамиля, находящегося в г. Стамбуле, связанных с прибывшими в разные периоды для постоянного проживания в единоверные владения султана мусульманами из России. Ею был впервые организован и проведен сбор сведений в среде потомков черкесской диаспоры в Иордании [13]. Работа с источниками и полевые наблюдения позволили А.А. Ганич уточнить смысловую нагрузку понятия “ мухаджиры ”, выделив ее изменения во времени [14].

Аналогичные преображения свойственны и другим терминам, ибо они являются порождением тех или иных менявшихся в прошлом обстоятельств. Не подвергающейся изменениям терминологии не существует. Исследователь, безусловно, должен учитывать эту динамику. Мухаджирами в ходе Кавказской войны называли тех, кто перемещался добровольно на территорию имамата, рассматривавшуюся как пространство, находившееся “ под властью мусульманских правителей ”. Существовали в прошлом и несколько иные вариации толкований.

Мухаджирами в эпоху Шамиля называли всех мусульман, переходивших в его владения из тех частей Северного Кавказа, которые находились под управлением России. Это выражение употреблялось и в отношении наемников, приходивших из сопредельных горских обществ и занимавшихся до этого разбоями. За счет них пополнялась прослойка “абреков-мухаджиров” в вооруженных силах имамата. Впоследствии, во второй половине XIX в., это явление, вбиравшее в себя также инициативу снизу, изменило направленность в Турецкую империю и стало принимать более массовые размеры [15].

В.Б. и Б.В. Виноградовы в свою очередь совершенно справедливо указали на необходимость учитывать для достижения объективности в осмыслении явления несхожести последствий, в которых просматривается очевидность преимуществ в положении горцев, оставшихся в России, в том числе с точки зрения этнического развития, на фоне отсутствия таких же условий для сохранения самобытности у тех, кто оказался в Османской Порте [16]. На Ближнем Востоке до сих пор всех выходцев с Кавказа именуют мухаджирами, не признавая наличие между ними каких-либо самобытных культурных различий [17].

Принимая во внимание достижения предшественников, остановимся на специальном рассмотрении проблемы, интерпретации которой признаются незыблемыми и не подлежащими концептуальному пересмотру. Переселение горцев с территории России во второй половине XIX – начале ХХ в. в пределы “единоверной державы” используется в неблаговидных идеологических целях при формировании националистических настроений. Как видно, применяют его в качестве “неопровержимого” доказательства не только в науке, но и на практике. В современной отечественной историографии, как уже отмечалось, происходит преодоление односторонности в изучении данного феномена. Это одна из ее концептуальных примет.

Исключения на этом направлении между тем намечались и раньше. Яркий след оставил, как уже отмечалось, в изучении трагедии Г.А. Дзидзария [18]. Однако это начинание, опиравшееся на добротную фактологическую основу, не было лишено существовавшей тогда теоретической заданности, и автор не решился на преодоление стеснявших его обобщения ориентирующих на определенные выводы схем. В дальнейшем негативистские представления обрели еще большую устойчивость и на современном этапе превратились даже в своего рода монополию на истину. Для ее прояснения обратимся, тем не менее, к анализу существовавших реальностей и предопределявших их процессов.

В связи с наметившейся в начале 60-х гг. XIX в. перспективой окончания Кавказской войны русским командованием, с одобрения вышестоящих правительственных инстанций, было признано необходимым для предотвращения дальнейшего кровопролития с обеих сторон и ускорения “окончательного покорения” края применить “важнейшую политическую меру”, предоставив возможность всем, кто пожелает, переселиться в единоверную Турцию [19]. При этом предполагалось, что “гораздо выгоднее ... дать добровольный исход всему недовольному туземному населению” и в российских пределах “оставить только ... тех покорных туземцев, которые были довольны своим настоящим положением” [20].

Намерение, как можно судить и по другим источникам, основывалось на стремлении исключить дальнейшие жертвы, в том числе, для участников противостояния с Россией и обеспечить для них скорейший переход к мирной жизни. Один из инициаторов такого подхода генерал Н.И. Евдокимов дал по этому поводу следующее разъяснение: “Переселение непокорных горцев в Турцию, без сомнения, составляет важную государственную меру, способную окончить войну в кратчайший срок без большого напряжения с нашей стороны, но во всяком случае, я всегда смотрел на эту меру как на вспомогательное средство покорения Западного Кавказа, которое дает возможность не доводить горцев до отчаяния и открывает свободный выход тем из них, которые предпочитают скорее смерть, чем покорность русскому правительству” [21].

Тем самым, как намечалось первоначально, “с выселением горцев, изъявивших на это желание, Кавказ избавлялся от населения ... беспокойного и враждебного” и преодолевалось противодействие установлению российской юрисдикции в последних его районах. Для достижения этой цели остававшихся непокорными русские войска вытесняли с занимаемых в горах селений, и им предлагалось “смотря по желанию, или уйти в Турцию, или переселиться на указанные ... места ”, с предоставлением гарантий “устройства их быта на более плодородных землях” [22]. Для этого выделялось от 1 до 1,5 млн. десятин [23].

Принимаемые же решения горцы могли открыто обсудить на аульных сходах [24]. Таким образом, непримиримые горцы должны были сделать вполне добровольный выбор: либо переселиться на равнину или эмигрировать в Турцию. Во избежание затягивания конфликта, тех, кто постоянно нарушал спокойствие российских границ, невозможно было оставить, по утвердившемуся мнению, в прежних местах. Предшествующий опыт показывал, что если сохранить все как есть, то меры борьбы с грабительскими набегами не дадут каких-либо результатов [25].

В реализации замысла, судя по всему, не учитывалась степень влияния совпадавшей по времени провокационной агитации эмиссаров турецкого султана, привлекавших заманчивыми обещаниями “всех правоверных к переселению в пределы своей империи” [26]. В письме от 12 декабря 1863 г. на имя генерала А.П. Карцова русский поверенный в делах в Стамбуле (Константинополе) Е.А. Новиков поделился следующими наблюдениями: “Турки сами старались поддерживать между горцами симпатию к турецкому правительству и вражду против русских, и настоящее переселение горцев составляет единственное последствие их собственного образа действия” [27].

Среди горцев через мусульманское духовенство распространялись тайные прокламации с настойчивым приглашением “идти в Турцию, где для них устраивается Оттоманским правительством самый щедрый прием и где им будет жить несравненно лучше” [28]. Немаловажную роль сыграли ссылки в прокламациях на “мусульманское братство”, обещания “всех благ в случае переселения”. С помощью их распространялись также слухи о заключенном, якобы, соглашении между турецким султаном и русским императором для обмена “иноверными подданными”, разрешающим беспрепятственное переселение. Колеблющимся давались заверения, что Турция выделяет специально участки для прибывающих в ее пределы единоверцев и обеспечивает их даже денежными пособиями [29].

Несмотря на то, что было известно о намерениях создать из них “ударную силу” против сопредельных христианских народов, и, главным образом, самой России, власти на местах на начальной стадии не придали серьезного значения этой агитации и недооценили опасности широкого исхода [30]. На предшествующих же стадиях, заметим, при аналогичных усилиях его не происходило. Между тем исламизация туземных обществ с годами возрастала и оказывала все большее влияние на обстановку в крае. Использовалась она и для культивирования сепаратистских настроений покинуть Россию и найти приют в единоверной Турции.

Позиция мусульманского духовенства, боявшегося потерять свои привилегии в православной стране, в сочетании с турецкой пропагандой, делавшей ставку на “тяготение к ... султану, как представителю правоверных” [31], оказалась немаловажной в формировании явления “мухаджирства”. В призывах широко использовался миф и о “мусульманских землях”, где все правоверные обеспечиваются в достаточном количестве плодородными пашнями и пастбищами для скота [32]. Необходимость отказаться от подданства России подкреплялась советами сделать это “во имя пророка Магомета и ислама”, против чего, как рассчитывали организаторы кампании, верующим устоять невозможно [33]. Мусульманское духовенство также увлекало горцев и своей склонностью к переселению [34].

Устремленность к нему подпитывалась не только усилиями Турецкой империи. Осведомленный неплохо о происходившем на Кавказе Осман-бей, служивший в качестве офицера в вооруженных силах этой страны, оставил в мемуарах о пережитом такую немаловажную для прояснения всех обстоятельств трагедии информацию. В ней, в частности, содержится указание на то, что англичане “ничего не щадили, чтобы внушить черкесам недоброжелательство к России и вовлечь их в войну с русскими” [35]. Таким образом, внешние влияния, направляемые из-за рубежа, сыграли отнюдь не последнюю роль не только в затягивании войны на Северо-Западном Кавказе, но и в разрастании масштабов трагедии выселения горцев после ее окончания.

Кроме того, на движение в не меньшей степени оказывали влияние и другие неучтенные представителями русской власти факторы. Ориентацию на переселение усиливало, например, введение новых государственных повинностей, неизвестных ранее коренным народам, что порождало в их среде недовольство. Особую роль при этом играли появлявшиеся различного рода слухи и, прежде всего, о возможном привлечении горцев на основе закона к воинской службе, становившейся в России как раз в тот период всеобщей [36]. Причем наибольшую обеспокоенность вызывали условия ее несения, несовместимые якобы “с требованиями мусульманской религии” [37]. С подобной направленностью агитация велась на Северном Кавказе во всех мусульманских общинах.

Распространявшиеся прокламации достигали практически каждого аула. Несмотря на это, они учитывали местную специфику и отражали существовавшую в ряде случаев психологическую настроенность масс. При обращении к чеченцам, в частности, отмечалась не только “угроза” введения для них воинской повинности, высоких налоговых обложений и других ранее не ведомых им обязанностей, но и то, что для переселяющихся из России “в Турции … приготовлены благодатные места, с чудесным климатом и роскошными лугами, построены дома и мечети”. Такие идиллические картинки, усиливавшие эффективность воздействия, подкреплялись, кроме того, ссылкой о проживании когда-то в прошлом предков этого народа на землях Османской империи [38].

Среди распускавшихся слухов, видимо не без преднамеренности, культивировались и опасения об установлении “... стеснительной будто бы для правоверных организации мусульманского духовенства”, об обременении населения “... налогами на постройку школ, мечетей, хлебных магазинов, горских судов” и другие нужды (по аналогии с повинностями, которые несли русские общины), о лишении “... обществ права свободы выборов кадиев и сельских мулл, так как начальство, по мнению горцев, утверждает не тех, кого избирает общество, а кого само желает” [39].

Однако это не соответствовало тому, что было на самом деле. Попадавшие под юрисдикцию России иноэтнические сообщества края, в том числе и горцы, например, на землях, принадлежавших казачеству Черномория, не могли, как считает Ф.А. Щербина, “пожаловаться на неблагоприятные условия их жизни”. Они были освобождены от каких-либо повинностей, а к военной службе привлекались лишь на сугубо добровольной основе [40]. При этом русские власти не меняли их внутренний уклад, общественные, бытовые и семейные порядки. Нравы и религия признавались неприкосновенными. Соответственно притеснениям не подвергались и муллы. Сохранялся даже традиционный способ судопроизводства, основывавшийся на народных обычаях (адатах) и исламском праве (шариате) [41]. Уважительные по отношению к местной самобытности подходы выдерживались по всему Северному Кавказу.

Вместо отбывания воинской службы лишь с 1887 г. для мусульманского населения края был введен небольшой налог [42], дававший ему с учетом аграрного способа производства дополнительные преимущества, благоприятно влиявшие, прежде всего, на хозяйственную деятельность и демографические процессы в иноэтнической среде. Немалую тревогу у горцев вызывали и попытки расширения сферы исповедания христианства, рассматривавшегося в управленческих кругах в качестве предпочтительного средства в цивилизационном противостоянии враждебному исламскому миру и существенного препятствия для реализации соответствующих турецких интересов в регионе [43].

Такую же реакцию поначалу вызывало и открытие русских школ грамотности, воспринимавшихся сквозь призму сохранявшейся фанатичности как “... посягательство на ослабление ... языка, и, вместе с тем ... религиозных чувств” [44]. Следует отметить, что не все жители аулов разделяли мнение переселявшихся. В таких случаях для вовлечения нередко использовался авторитет народных собраний и родовых общественных норм, унаследованных от предшествующих поколений и игравших наряду с мусульманством мировоззренческие функции [45]. Для этнолокальных объединений, имевших сильную внутреннюю психологическую привязанность, подобное воздействие, как правило, оказывалось результативным и не давало сбоев.

В одном из служебных разъяснений по поводу сложившейся ситуации начальник Баталпашинского отдела поделился следующим наблюдением: “… многие горцы, помимо личного своего желания, находились под давлением влиятельных фамилий или большинства и дабы не препятствовать остальным одноаульцам, вносят свои имена в списки изъявивших намерение переселиться в Турцию, тогда как при иных условиях они, вероятно, навсегда остались бы подданными России” [46]. Следовательно, массовость подпитывалась в ряде случаев давлением ситуаций традиционных укладов туземных обществ, против которых вовлекавшиеся в движение устоять были не в силах.

Размах переселения обусловливался вместе с тем стремлением привилегированных сословий горцев сохранить свои феодальные права на крестьян и забрать их в Турцию, где крепостнические порядки еще прочно удерживались, тогда как в России они были отменены реформой 1861 г. [47], что, безусловно, необходимо принимать во внимание при выявлении истоков разыгравшейся трагедии. Оказывали влияние на ее разрастание и переселившиеся родственники, а также иные, не зависевшие от местных и центральных властей обстоятельства [48].

Сказалось, видимо, и то, что вовлеченные в массовое переселение туземные общества, не достигли на предшествующем этапе устойчивой этнической консолидированности в пределах какой-либо определившейся территории, сохраняли племенную и политическую обособленность, не имели единого управления, финансовой системы и военных подразделений [49]. В этом отношении не существовало сдерживающих противовесов. Объединения, не изжившие еще племенные деления, как показывает мировой опыт, имеют повышенную предрасположенность к распаду. Происходит он и под влиянием появляющихся разрушительных мифологем, особенно если прикрытием для них служит утвердившаяся ранее религиозная система.

Уход в Турцию нередко происходил тайно. Так, в 1876 г. из Стамбула (Константинополя) в Кавказское горское управление 7 февраля поступило очередное тревожное предупреждение от посла России Н.П. Игнатьева, в котором говорилось, что возглавляемое им дипломатическое ведомство уже не раз обращало на это внимание краевых властей. В послании также указывалось на недостаточность “надзора на границе и об огромном количестве лиц, находящих возможность прибыть в Турцию без паспортов и без дозволения начальства” [50]. В силу этого огромное количество горцев выселялось, как заметил Я. Абрамов, многие годы занимавшийся на рубеже XIX – XX в. изучением данного вопроса, “без ведома русского правительства” [51]. Противодействие в данном случае было практически невозможно. Попытки налаживания его чаще всего не давали ожидавшихся результатов, хотя осуществлявшийся на основе разрешений контроль предпринимался в интересах самих мухаджиров.

Переселявшимся официально оказывалась помощь. Еще в 1857 г. начальник штаба Кавказского корпуса Д.А. Милютин в донесении военному министру предельно четко изложил представления офицерского корпуса на этот счет: “... обязанности к человеческому роду требуют, чтобы мы заблаговременно приняли меры для обеспечения существования даже и враждебных нам племен, которых по государственной надобности вытесняем из их земель”. На оказании помощи переселявшимся в Турцию горцам настаивали и другие представители высшего командования русской армии, действовавшей на Кавказе. Эта инициатива получила и “высочайшее утверждение”.

Оказание материальной поддержки мухаджирам предусматривалось при разработке постановления “Кавказского комитета о переселении горцев”, вступившего в силу 10 мая 1862 г. После этого для практической реализации принятых решений формируется специальная комиссия, призванная координировать деятельность подключенных к содействию ей различных административных подразделений и структур [52]. Для организации помощи были созданы специальные комиссии и на местах с возложением на них обязанностей “вникать во все нужды переселенцев”, помогать им в более выгодной “продаже имущества, которое они не могут взять на пароходы”, смотреть, чтобы “судохозяева их не притесняли”.

Комиссии следили даже за тем, чтобы “суда из-за своекорыстных расчетов владельцев излишне не перегружались и тем не развивали между ними смертности во время переезда”. Благодаря поддержке русских властей, горцы стали продавать имущество по довольно выгодной цене. Наиболее нуждающимся из них на переселение выдавались от российской казны пособия: лицам среднего достатка как дополнения “к их собственным средствам”, малоимущие перевозились полностью на выделенные средства от казны. При этом в первую очередь они предоставлялись “беднейшим многодетным семьям”. Переселенцам заготавливались, кроме того, одежда и провиант. За свой счет отправлялись только состоятельные [53]. Таким образом, переселение горцев в Турцию осуществлялось в какой-то степени и на средства, выделенные российской казной.

Выходившим с покорностью под русское покровительство горцам также предоставлялась материальная поддержка, для чего целенаправленно “ассигновывались средства на вспомоществление, ... заготавливался провиант для прокормления их во время зимы” [54]. К слову, такая помощь государством не оказывалась русским переселенцам, например духоборам и другим сектантам, выезжавшим в конце XIX в. за рубеж, в Канаду и другие страны, вследствие нежелания подчиниться все тому же закону о всеобщей воинской повинности, который на них, в отличие от мусульманских народов, в действительности распространялся и по отношению к ним власти не хотели идти ни на какие уступки [55]. В связи с этим производились массовые аресты, расселения по чужим селам, применялись и иные меры предельно жесткого административного воздействия [56].

Заселявшим край незначительные пособия от казны стали выделяться лишь в начале XX в., преимущественно в период столыпинских аграрных преобразований, и то “сугубо при водворении” и далеко не во всех случаях. В дальнейшем они могли полагаться только на свои силы [57]. Покидавшим Россию мухаджирам помощь оказывалась из гуманных соображений вплоть до того, пока они находились в ее пределах. Начальник Кубанской области обязал станичных атаманов и аульных старшин обеспечивать им всяческую поддержку при прохождении через все без исключения поселения, вверенного в его управление края. Исполнение этого распоряжения он взял под свой личный контроль, а в ряде случаев для предотвращения затруднений участковым начальникам приказывал опекать переселяющихся с места их жительства до Новороссийска, не снимая варианта при необходимости личного участия в передвижении, чтобы оперативно решать вопросы обеспечения [58].

Помощь и содействие по пути следования получали и те, кто отправлялся в Турцию сухопутным путем. Маршрут их продвижения заранее предусматривался и подготавливался, оборудовались места для ночлега, с запасом сена и дров. Переселенцев до самой границы сопровождали русские офицеры, на которых, прежде всего, возлагались организаторские обязанности. Они также были ответственны за снабжение мухаджиров и их безопасность до пересечения турецкой границы. Вследствие принимавшихся мер продвижение по российской территории, например, чеченцев, проходило, как правило, без особых сложностей и происшествий.

Они появлялись уже во владениях султана, где к приему переселенцев власти оказались не готовы и соответствующих мероприятий не проводили. Места для размещения прибывающих партий не были намечены, достаточных запасов провианта и фуража, в отличие от России, предварительно не заготавливалось [59]. Хотя, нужно сказать, в этой стране в 1862 г. для содействия “беженцам” также были учреждены соответствующие структуры: специальный комитет в Стамбуле и “Верховная комиссия по переселению”, руководство которой было поручено Хафизу-паше, являвшемуся губернатором Трапезунда. Но их деятельность носила скорее показной характер и являлась формальной, вследствие чего прибывавшие партии оказывались в сложном положении.

Поддержки мухаджиры не встречали и со стороны населения Османской империи. Причем само их размещение порождало нередко конфликты, так как под создаваемые поселения существенно урезались земли, использовавшиеся кочевниками для пастбищ, в Мушском санджаке с традиционной территории проживания были вытеснены армяне. Такие же перемещения предпринимались на Балканском полуострове, находившемся тогда в составе Турции [60]. На этой почве столкновения с прибывающими из России происходили в ее пределах повсюду: от арабских провинций на Ближнем Востоке до христианских на юге Европы.

В ходе стычек мухаджиры несли дополнительные потери. По многим параметрам ряд из них обретал сходство с настоящими межэтническими войнами, как, например, с племенем ал-Балкавийа в 1910 г., в которых даже фактор единства веры и приверженности ценностям ислама не имел никакого значения. В России же отношение к мухаджирам в преобладающей степени было сочувственное. Так, тебердинских переселенцев казаки настойчиво уговаривали вернуться и для того, чтобы предотвратить переселение соседей, ехали за их подводами на весьма большое расстояние, вплоть до самого Армавира.

В воспоминаниях потомков мухаджиров, основанных на рассказах представителей старших поколений, по сведениям, изложенным в монографии З.Б. Кипкеевой, сохранились упоминания не только об этом, но и о том, что в переселении мирных горцев в Турцию не было заинтересовано и русское правительство, пытавшееся всеми мерами удержать их от этого намерения. Даже после посадки на корабли к ним неоднократно присылались чиновники и предлагали “еще раз все обдумать и остаться”. Помнят и о настойчивых попытках тех, от кого зависела проводимая политика в крае, “пресечь агитацию за переселение” [61].

Сохранились и подтверждения об обращении к горцам Северо-Западного Кавказа, откуда уже на завершающем этапе Кавказской войны наметились наиболее массовые выселения, императора Александра II. На встрече 18 сентября 1861 г. с представителями от их обществ он сделал следующее заявление: “Я к вам прибыл не как враг, а как доброжелательный друг. Я хочу, чтобы ваши народы сохранились, чтобы они не бросали родных мест”. Последовало от монарха также разъяснение, что признание ее подданства никого “ … не лишит … национальной самобытности” [62]. Однако установленное на некоторое время перемирие вскоре было нарушено из-за возобновившихся нападений горцев (абадзехов) на русские военные соединения, что в немалой степени и предопределило все последующие события [63].

Таким образом, переселение в Турцию непримиримых горцев вызывалось стремлением в несколько видоизменившейся российской политике сократить размеры кровопролития и ускорить окончание войны на Северо-Западном Кавказе. Горцы имели возможность открыто обсудить на аульных сходах принимаемые решения и сделать вполне добровольный выбор. Трагедия явилась следствием множества не зависевших от России влияний. Пагубную роль сыграл обман со стороны влиятельных соплеменников.

Для формирования сепаратистских настроений покинуть Россию задействовался мусульманским духовенством, позиция которого также была немаловажной, фактор единства веры. Необходимость отказаться от подданства России подкреплялась соответствующей религиозной пропагандой. Сказывалось введение новых государственных повинностей, давление традиционных укладов, авторитет народных собраний и родовых общественных норм. Для этнолокальных объединений, имевших сильную внутреннюю психологическую привязанность, это оказывалось решающим обстоятельством.

§ 2. Попытки остановить выселение

Официальное разрешение на эмиграцию горцам, не хотевшим принимать российское подданство и сделавшим в пользу ее добровольный выбор, последовало в 1862 г., но уже к 1865 г. она приняла вопреки тому, что ожидалось, массовые, не предвиденные размеры [64]. Столкнувшись с этим, представители русской администрации на Кавказе практически сразу стали предпринимать усилия остановить выселение. Так, секретным предписанием от 30 марта начальник Кабардинского округа возложил обязанность на управляющих участков “строго следить … за людьми, которые распространяют слухи в народе, будто бы начальство разрешило всем туземцам переселиться в Турцию … Слухи эти … приняли постепенно такие размеры, что бессознательно воспламенили большую часть народа желанием оставить родину и переселиться в пределы Турецкой империи” [65].

А в рапорте начальнику Терской области 4 мая от одного из начальников округов напрямую предлагалось с тревогой за то, что распускаемые “разные неосновательные толки” могут “вовлечь легковерных жителей в ошибку и разорения, удалить ведущих агитацию за переселение в Турцию лиц”. По предположению составителя рапорта, это явится “самым лучшим средством к успокоению народонаселения” [66]. Русские чиновники, осуществлявшие управление на местах, выезжали в аулы и “при общем сборе увещевали ясными доводами народ оставить намерение перейти в Турцию” и даже “строго объявили, что жители, которые будут продавать свое имущество, подвергнутся наказанию”. С горскими обществами для прекращения переселения подписывались и специальные приговоры, которые должны были выполнять, по мнению властей, сдерживающие функции [67].

В служебной переписке того времени неоднократно выражалось глубокое сожаление о том, что “мирное трудолюбивое население” покидает пределы России. Во взглядах на ситуацию господствовала точка зрения, что страна не сможет очень долго освоить край людскими ресурсами и такой исход не отвечает ее государственным интересам. Существовавшие противоположные представления в среде тех, кто был причастен тогда к выработке инициатив по стабилизации обстановки, “ненужно жалеть об уходе, ... ущерба от него ... не будет”, как заметно по изложенным фактам, не являлись определяющими в российской политике.

Не нашло в правительственных кругах, в том числе у других представителей краевой власти, поддержки и мнение о том, что если, в частности абхазское население, “возымеет намерение удалиться в Турцию, то … этому препятствовать не следует”, высказанное 27 февраля 1864 г. кутаисским генерал-губернатором Святополком-Мирским [68]. Поэтому его можно рассматривать лишь как частное. Поборники таких настроений подвергались критике за непонимание подлинных интересов России на Кавказе, а также за прямые в ряде случаев злоупотребления [69]. Они, как правило, снимались с должностей и понижались в званиях.

Еще командующий на Кавказской линии и Черномории Вельяминов настаивал на незамедлительном удалении скомпрометировавших себя управленцев в отношении местных народов и замене их “людьми бескорыстными” [70]. Представители русской власти стремились всячески способствовать тому, чтобы “туземцы не возмущались и завоевывать их доверие”. При назначении на должности предпочтение отдавалось тем, кто проявлял к ним гуманность и заботливость [71]. Учитывалось вместе с тем знание местной специфики, наличие практического опыта работы в данных условиях.

В 1867 г. эмиграция горцев в Турцию была в России запрещена и разрешена “частным порядком, в отдельных исключительных случаях”. Последовало жесткое предупреждение, что даже само “заявление о переселении будет считаться преступным”. Некоторые уступки впоследствии, тем не менее, под давлением обстоятельств, вызванных поступлением многочисленных просьб, вынужденно все-таки делались. [72]. В том же году произошла и продажа Аляски “сроком на 99 лет” [73]. Такое совпадение по времени вряд ли случайно. Судя по всему, события на Кавказе и продажа Аляски (1,5 млн. кв. км.) имели взаимосвязь. По крайней мере, эта продажа была вызвана все той же неуверенностью в возможности России “освоить окраины”. В этом отношении выселение горцев обернулось для империи, вдобавок ко всему, территориальными потерями и относится, безусловно, к числу крупнейших геополитических неудач.

При оценке последствий во внимание должно приниматься и то, что часть мухаджиров, как уже указывалось, в дальнейшем использовалась во враждебных для России целях, в том числе и на Балканах. Установленные для “исклю­чительных случаев” законодательные препятствия не смогли, к сожалению, как и другие меры, сдержать выселение [74]. В приказе по Кабардинскому округу от 10 октября 1869 г. этому давалось следующее объяснение: “Существовавшие до сего частные разрешения на переселение в Турцию возбудили … в населении надежды, что каждый сможет воспользоваться таковым …, а это повлекло за собою … упадок … в хозяйстве” и стало “неблагоприятно влиять на благосостояние населения”. По этой причине “высшее начальство сочло нужным … воспретить … переселение в Турцию, под каким бы то ни было предлогом”.

По распоряжению, например, начальника Терской области начальники участков сделали “объезд по аулам и в каждом из них при полном сборе аульного общества” объявили, что впредь “никто не может рассчитывать на получение разрешения на переселение в Турцию, и никакие просьбы о том принимаемы не будут”. Местные власти предпринимали и другие попытки “привести население к утверждению, что нельзя ожидать добра от переселения” [75]. В Дагестанской области до 1873 г. даже для “исключительных случаев” была установлена особая норма численности переселенцев, которым “дозволялось выселяться легальным образом” [76].

Отмена ее произошла только после того, как стало очевидным, что движение не примет массового характера. В Кубанской области, чтобы закрепить горцев “на местах ... настоящего поселения”, предоставлялись некоторые льготы, а просьбы об этом исходили и от казачьих офицеров. Так, атаман Баталпашинского отдела Братков, опасаясь, что “все горцы уйдут в Турцию”, 1 декабря 1888 г. писал наместнику Кавказа “о безусловной необходимости остановить ... их”, и, в частности, разрешить для достижения этого бесплатное пользование пастбищными полянами нагорной полосы “и, по возможности, остающимся предоставить другие материальные выгоды” [77].

В ряде случаев, как уже упоминалось, для остановки переселения использовались и “меры строгости”, но они сводились чаще всего лишь к ограничениям и затруднениям при выдаче разрешений. Представители русской власти задействовали для этой цели “силу местных обычаев”, обращаясь с воззваниями “… к почетным представителям горских племен, убеждая их повлиять ... на настроенность масс” [78]. В рекомендациях атаманам отделов и начальникам округов указывалось на важность обращений “… к чувству чести и совести горского населения”, так как они нередко давали положительные результаты. О том, что “горцы … подчиняются воздействию администрации”, свидетельствовало вместе с тем “… значи­тельное уменьшение числа преступлений и возникновение в аулах русских школ грамоты” [79].

Однако, как не раз отмечалось с сожа­лением управлениями всех уровней, “население не совсем доверяет … заботливости, ... местному начальству и его намерениям … обратить горцев на путь мирного, честного труда, идти навстречу их нуждам” [80]. Для преодоления данного психологического барьера необходимы были не только конкретные подвижки в разрешении существовавших проблем, но и время. Доверие к русской власти существенно подрывалось пропагандой турецкой агентуры, поддерживавшей стремления к переселению в пределы Османской империи и тайно распространявшей соответствующие “агитационные идеи, поселяя между народом разные неудовольствия на действия местного начальства, старающегося подавить движение их в Турцию” [81].

Вследствие этого остановить переселение, несмотря на предпринимавшиеся усилия, полностью не удавалось, продолжалось оно еще и в 90-е гг. XIX в. [82]. По информации имевшейся в распоряжении управленческих структур, “с 1893 г. среди мусульманского населения Кавказского края стало усиленно обнаруживаться стремление к оставлению своего отечества и переселению в пределы соседней единоверной Турции”. В отличие от предшествующих этапов, в движении, имевшем “… в начале почву в чисто экономических причинах”, усилились, как отмечалось в служебной переписке, религиозные и политические мотивы [83].

В 1899 г. в Министерстве внутренних дел было образовано особое совещание для обсуждения новых мер, которые “надлежало бы принять против указанного ненормального явления” и для “выработки правил, долженствующих служить к руководству при заявлении русско-подданными из мусульман желания навсегда переселиться в Турцию” [84]. Несмотря на это его разрастание продолжалось. В 1902 г. главноначальствующий гражданской частью на Кавказе (должность заменявшая до 1905 г. наместника) генерал-адъютант князь М.С. Голицын вынужден был признать, что движение охватило почти все области и губернии окраины, в которых проживало мусульманское население.

Эти наблюдения подтверждались и поступавшими в органы власти прошениями о разрешении на переселение в Турцию. Ходатайства в начале XX в. стали подкрепляться все более частыми ссылками на “неблагоприятные жизненные условия, малые земельные наделы, не обеспеченность существования … семей” [85], что, так или иначе, являлось отражением появления признаков экономического кризиса в стране. Средства к разрешению возникших проблем по-прежнему изыскивались. Но попытки удержания, тем не менее, оказывались безуспешными.

В донесении войсковому наказному атаману казачьих войск начальник Кубанской области и наказной атаман кубанского казачьего войска генерал-лейтенат Я.Д. Малама по этому поводу сообщал следующее: “мною было предложено … принять все меры к успокоению жителей, вознамерившихся переселиться в Турцию, и разъяснить им все те не выгодные последствия, с какими сопряжено для них это переселение”. Однако, по его словам, после исполнения поручения последовал ответ, что все “ … убеждения не привели к желательным результатам; просители упорно заявили свое желание переселиться в Турцию” [86]. Сталкиваясь даже с такой одержимостью, ответственные чиновники старались не отступать.

Для изменения ситуации прилагались дополнительные усилия. В 1903 г. начальник штаба кавказских казачьих войск передал на места предписание командующего генерал-лейтенанта Фрезе, в котором рекомендовалось объявить просителям о том, что при переселении они могут рассчитывать только на свои собственные средства, так как поддержка от казны будет прекращена, и, кроме того, они должны погасить все недоимки по налогам, если они числятся за ними. Вместе с тем предлагалось проводить разъяснительную работу о бедственном положении тех, кто уже покинул пределы родины и невозможности получить какую-либо помощь от турецкого правительства [87].

Изложенное показывает что, представители русской власти на разных этапах, в том числе, и в начале ХХ в., последовательно пытались предотвратить переселение и все утверждения о том, что горцев “не удерживали … и даже поощряли их выезд”, отбирали для этой цели у них земли и т.д. [88] не опираются на знание источников. Нередко они сопровождаются и прямой подтасовкой фактов. В попытках предотвращения переселения существовало и обстоятельство, не подлежавшее каким-либо изменениям, что также понижало эффективность всех принимавшихся решений.

Одним из распространенных предлогов, которым пользовалось “туземное население”, было заявление о желании совершить паломничество (хадж) в Мекку, “для поклонения гробу пророка Магомета сроком на один год”. Получавшие разрешение не всегда возвращались в Россию. Императорское посольство в Стамбуле (Константинополе) неоднократно сообщало в Петербург “об отъезде … горцев в Турцию под предлогом путешествия в Мекку” [89]. Относясь с уважением к мусульманской традиции, предписывавшей каждому верующему хотя бы раз в жизни совершить такое паломничество, русские власти оказывались в затруднительном положении при применении ограничений.

Выявление потенциальных эмигрантов под прикрытием религиозных намерений было невозможным. Хорошо знакомый с особенностями подрывной в делах веры миссионерской деятельностью западноевропейских конфессий в различных ареалах мира, француз Ге де Лакост с восхищением заметил, что русские “… хотят приобрести доверие покоренных народов, не противоречить им ни в их верованиях, ни в их обычаях” [90]. Об этом было известно и на зарубежном Востоке, где наблюдалась иная практика владычества других империй. Отсутствие в России “… притеснений по религиозным мотивам” отмечали, делясь воспоминаниями своих предков в беседах с З.Б. Кипкеевой, и потомки мухаджиров в Турции.

Напротив, по их заверениям, именно в этой стране переселенцы столкнулись с запретами на использование родного языка и культуры, не говоря уже о возможности их творческого развития. Обучение детей и отправление религиозных обрядов разрешалось только на турецком языке. Для этой цели во все мечети, связанные с местами расселения выходцев с Кавказа, направлялись представители турецкой национальности. В русских же школах, открывавшихся в этом крае во многих аулах, право на преподавание основ ислама предоставлялось представителям от коренного населения, получавшим духовный сан, также как и отправление обрядов в мечетях [91].

Препятствий не было и для желающих посетить в соответствии с предписаниями религии мусульманские святыни. Утверждение М. Гаммера, что “… политика России всегда была антиисламской”, предполагала запрет “на отправление религиозных мусульманских обрядов” и “… невозможность совершить хадж, паломничество в Мекку и Медину” [92], является не более чем надуманным. В подтверждение им приводится всего лишь небольшой фрагмент из документа, который содержит лишь частное размышление составителя о предпочтительности восстановления христианства на Северном Кавказе. К тому же предпосылки для этого в действительности существовали, так как оно до начала исламизации в крае имело более широкое распространение, чем предполагалось ранее [93].

Приведенное М. Гаммером в подтверждение “доказательство” не может служить в качестве “неоспоримого свидетельства”, так как, во-первых, не отражает ни в коей мере официальной позиции, а во-вторых, существуют многочисленные факты, позволяющие делать выводы прямо противоположного свойства. Упование в источнике на неизбежность правления с использованием силы оружия “до тех пор, пока не будет Крест … воздвигнут над горами и долинами”, а мечети “… заменены Храмами Спасителя” [94] должно, во всяком случае, восприниматься с учетом данных уточнений. Без этого заключение М. Гаммера об “антиисламском” характере российской политики не может быть признано объективным, соответственно и научным.

О том, какое отношение к явлению “хаджа” было в России, говорит хотя бы такой факт: паломникам в отдельных случаях выделялась даже помощь от казны [95]. К содействию были подключены и государственные структуры, наделенные соответствующими полномочиями [96]. Разрешено было совершить паломничество вскоре после наступления мира на Кавказе, как уже отмечалось, и имаму Шамилю [97]. Запрета на хадж не появилось в России даже в период первой революционной смуты [98]. Не прерывался хадж и тогда, когда накануне первой мировой войны при помощи турецкой агентуры, “богомольцев возвращавшихся из Мекки”, были предприняты представлявшие опасность попытки активизировать исламский фактор [99].

Несмотря на то, что такого рода деятельность проводилась с размахом, это не изменило отношение к явлению. Разрешения продолжали выдаваться. Совершая паломничество в святые места, российские мусульмане, исполнив свой священный долг, в подавляющем большинстве возвращались на Родину. Поэтому проверить истинные намерения тех, кто использовал хадж как предлог для эмиграции, практически было невозможно. Общее количество переселившихся в конечном итоге вопреки первоначальным ожиданиям, было значительным и весьма поверхностно учтено в сохранившейся статистике.

По имеющимся в ней данным можно только предполагать, что оно составило от 400 до 500 тыс. человек [100], хотя исследователями называются и другие цифры. Из них на западную часть края приходилось 95 %, а на восточную, где те же оперативные мероприятия, направленные на ограниченное выселение “наиболее неспокойных и враждебных” России племен, так и не привели к ожидаемым последствиям, – только 5 % [101]. Такая неравномерность, безусловно, не случайна, и объяснение ее может вскрыть некую закономерность столь масштабного выселения горцев, которое, как видно из проведенного анализа, было не в интересах России.

Целенаправленное воздействие для побуждения к переселению наиболее враждебных России племен было, как уже сказано, сугубо ограниченным и при одинаковом использовании в восточных и западных частях северокавказского края дало совершенно разные результаты. Разгадку этому нужно искать, несомненно, не только в том, что Турция, дав согласие, например, на переселение нескольких чеченских племен, в 1866 г. вероломно отказала им в приеме [102]. Следовательно, целенаправленное воздействие, применявшееся к тому же лишь на начальной стадии, не могло быть определяющим в формировании явления мухаджирства. Переселение в Турцию, кстати сказать, происходило и из внутренних губерний России, но оно никогда не принимало столь массового характера, также как и с других восточных окраин [103].

С.-Э.С. Бадаев в специальной разработке по его распространению в вайнахской среде преувеличивает, на мой взгляд, размеры исхода, ссылаясь в качестве доказательства на содействие “генерала из мусульман” М. Кундухова, за которым последовало в Османскую империю незначительное количество переселенцев (до 3 тыс.). Это касается и проекта по заселению Северного Кавказа южными славянами, так и оставшегося проектом, так как от его реализации отказались вскоре после возникновения. Об этом свидетельствует и предельно низкий процент соответствующих этнических групп в составе населения края. Из представленной же выборочной иллюстрации фактов следует, что намерения, отраженные в нереализованном проекте, являлись главными в российской политике [104].

На протяжении ряда веков установилось следующее распределение влияния на Кавказ сопредельных государств: Ирана – в восточной части, по побережью Каспийского моря, России – в северо-восточной и центральной частях, Турции – в западной части, по побережью Черного и Азовского морей [105]. На это обратил внимание еще в 20-е гг. XIX в. генерал А.П. Ермолов, имевший разностороннюю осведомленность о геополитических особенностях края: “Турки … сильное … имея влияние на многочисленные закубанские народы” [106]. Выделялось это и в отечественной историографии в 20 – 30-е гг. XX в., когда, собственно говоря, в соответствии с идеологическими установками и происходило становление версии “исторической вины” России за “истребление туземного населения” [107]. В начале 90-х гг. ХХ в. эта особенность подтверждена также в исследованиях А.Х. Бижева, А.Х. Касумова и др. [108].

Однако из изложенного выше очевидно, что в преобладающей степени выселение произошло из зоны традиционного турецкого влияния, что в сопоставлении с приведенными фактами показывает, кто является главным виновником разыгравшейся трагедии. Преследуя свои цели на Кавказе, Турцию всемерно поддерживали также и некоторые западные державы, и, прежде всего, Англия, игравшая, используя свой колониальный опыт, на “религиозных чувствах горцев” для “восстановления их против России” [109]. Так что картина произошедшего вырисовывается совершенно иная. Надлом был вызван не в последнюю очередь скрытыми обстоятельствами, которые не смогли своевременно учесть в проводившейся политике.

Предопределенность прошлым и в складывавшихся условиях выступала не только как объективная реальность непонятая современниками. На нее оказывали воздействие также случайности, что допускается теорией исторической синергетики, являющейся пока новацией среди прочих научных направлений [110]. Однако возможность изменений детерминаций и случайностей, их своеобразных взаимоналожений и соединений в синергетике пока не учитывается. Между тем и в этом случае действительность была более многообразной. В ней, по всей видимости, нередки сложные трансформации и распознание порождаемых ими состояний облегчается лишь при наличии опыта. Предпринятое исследование указывает на исключительную роль в формировании явления мухаджирства именно турецкого фактора.

Показательны в этой связи и личные представления о подоплеке этой трагедии сына Шамиля Джемал-Эддина, который с гневом констатировал: “… я напишу султану Абдул-Меджиду, чтобы он перестал морочить горцев … Турецкое правительство вело политику в отношении горцев такую точно, как европейцы в отношении негритосов. У турецкого правительства не хватило и благородства даже для дачи приюта горцам-переселенцам в Турцию, которые с трепетом ехали туда, как в святые места, думая найти в единоверной Турции для себя новую родину. Правительственный цинизм Турции доходил до того, что турки, в начале чуть ли не воззваниями поощряя переселение, думали использовать беглецов, по-видимому, для своих военных целей …, но, столкнувшись с лавиной беженцев – испугались и позорно обрекли на вымирание людей, которые умирали и готовы были умереть по одному знаку – за величие Турции” [111].

Вспоминая пережитое в одном из номеров парижского журнала “Мусульманин”, Хотко Довлет-Гирей, увезенный из России еще ребенком в Османскую империю, спустя годы дал сходную оценку произошедшему: “Я смею думать, что именно Турция и никто более погубила горцев в нравственном, моральном и физическом отношении. Притворный и гнусный режим … Нет и нет, Турция не родина нам, а самая злая мачеха … Здесь начинается трагедия жизни … Когда-то, чтобы насолить гяурам, они (турки. – В.М.) сманивали черкесов Кубани, но прошло то время, и они им больше не нужны” [112].

Такие же наблюдения лишь с долей идеологического налета своей эпохи о подлинной роли Турции в судьбе горских народов сделал и Н. Буачидзе, первый председатель Терского совнаркома. Вспоминая пребывание в этой стране в течение двух с половиной лет в начале XX в., он выделил “с болью в сердце” как особо запомнившееся встречи с эмигрировавшими горцами, над которыми турецкие беки “… издевались и смотрели на них, как на пасынков, как на гяуров, они не имели земли, не имели даже голоса на судах” [113]. И, признавая с горечью свою ошибку, все встречавшиеся ему горцы-эмигранты говорили, что “… положение их при царизме в России было гораздо лучше, чем в Турции” [114]. Такое горькое осознание, что “в христианской России … было бы лучше во всех отношениях, чем в магометанской Турции” приходило к покинувшим Родину неоднократно [115].


 
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.


Другие новости по теме:
  • Ложь в истолковании прошлого… 2 часть
    Мухаджирство: непреднамеренная трагедия России Как полагает И.Я. Куценко существует “неопровержимое” доказательство исторической вины России. Оно связано, по его мнению, с

  • Россия и Северный Кавказ: исторические особенности формирования VI часть
    Государственная система не только поддерживала между ними баланс, но и выполняла весьма широкие охранительные функции, обеспечивая сохранность этнокультурной самобытности, традиционных

  • Россия и Северный Кавказ: исторические особенности формирования V часть
    В Османской империи и других странах Ближнего Востока горцев вскоре постигло “полнейшее разочарование”, и большая их часть была преисполнена желания вернуться в Россию [116].




  • #1 написал: АДЫГА (5 июля 2008 18:17)
    Зарегистрирован: -- | ICQ: |


    Группа:
    Гости
    Публикаций: 0
    Комментариев: 0
    Карачаевцы в этом мире самый грязный и не культурный народ, который не знает даже своей историии и своё просхождение. ВАМ НИ КОГДА НЕ ДОЖИТЬ ДО КУЛЬТУРЫ АДЫГОВ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
    !!! И ВООБЩЕ У ВАС ТОЛЬКО БАРАНЫ,А НЕ ЛОШАДИ! В МИРЕ ВСЕГО 3 ПОРОДЫ ЛОШАДЕЙ: АРАБСКАЯ, АНГЛИЙСКАЯ, КАБАРДИНСКАЯ!!!!!!!!!!!!!!!! ИДИОТЫ!!!!!!!!
     


     
      Объявления
     
     
     
     
     
     
      Популярные статьи
     
     

     
     
      Опрос
     
     
    Нужна ли подписка на новые статьи портала?

    Да, это было бы удобно
    Нет
    Не знаю, мне все равно



    Показать все опросы

     
     
     
    Главная | Регистрация | О нас | Реклама | Правила | Статистика | Контакты

    COPYRIGHT © 2004-2019 Southru.info All Rights Reserved