Юг России Инфо
 
 
 
Сделать стартовой  | Добавить в избранное
 
  Пресс-релизы
 
Логин: Пароль :     Регистрация на сайте | Напомнить пароль?
 
  Пресс-центр
 
 

Размещение
материалов
на сайте
 
 
  Карта юга России
 
 

 

Россия и Северный Кавказ: исторические особенности формирования V часть

Cтавропольский край, Авторское
I часть II часть III часть IV часть V часть VI часть

В Османской империи и других странах Ближнего Востока горцев вскоре постигло “полнейшее разочарование”, и большая их часть была преисполнена желания вернуться в Россию [116]. Дипломатические миссии последней в этом зарубежье, посольство в Стамбуле и различные консульства, были буквально завалены многочисленными прошениями горцев о возвращении [117]. Главное управление наместника на Кавказе не раз ставило в известность начальников областей, губерний и отдельных частей края о том, что “... многие переселенцы прежних лет, по достоверным сведениям недовольны своим настоящим положением” имеют “… общее стремление к возвращению” [118]. Против этого было, прежде всего, само турецкое правительство, заселившее горцами малопригодные для жизни регионы и использовавшее их на самых тяжелых и изнурительных работах [119].

Россия и в этой ситуации в приеме им не отказывала. Однако на реэмиграцию также были установлены ограничения для исключения ее стихийности и непредсказуемых последствий. Следует учитывать, что ходатайства о разрешении вернуться в Россию охватывали, как правило, большие группы семей (до 8,5 тыс. и более), и их одновременный прием и обустройство в ее пределах представлялись делом сложным и весьма проблематичным. Существовало также опасение, что возвращавшиеся “скроются в горах, составят шайки и снова возобновят набеги и, может быть, “горную войну”, на которую в прошлом Россия несла огромные затраты. В Кавказской войне ежегодно гибло немало людей, а на ее ведение расходовалась шестая часть государственного бюджета [120].

К тому же было известно, что переселившимся горцам в Турции специально подосланные эмиссары, представлявшие как панисламистские объединения, так и заинтересованные управленческие инстанции, вплоть до окружения султана, а также дипломаты западных стран усиленно внушали мысль о скором возвращении их на родину для продолжения борьбы [121]. Для организации выступлений против России на Кавказ засылалась агентура, состоявшая главным образом из мухаджиров, проникнутых религиозным фанатизмом и хорошо знавших местные условия. Вследствие этого последовавшее в 1872 г. разрешение на возвращение было отменено [122]. Этим же была продиктована и жесткость предписания: “С возвратившимися на Кавказ поступать по всей строгости законов, как с абреками” [123], в действительности фактически не исполнявшегося. Но все предпринимавшиеся меры указывают на масштабность угрозы.

Именно в этом контексте необходимо рассматривать, на мой взгляд, и резолюцию российского императора Александра II на одном из массовых прошений: “О возвращении и речи быть не может” [124], которую используют до сих пор как решающий аргумент в подтверждение версии “об исторической ответственности” за произошедшую трагедию, ложащейся якобы исключительно на Россию. С высоты пережитого теперь эту резолюцию можно, конечно, признать и как ошибочную. На реэмиграцию же более мелкими партиями запрета не существовало и она происходила. Начальник Сухумского отдела отмечал, что “… допущение исключений для отдельных лиц, а затем и для целых групп привело к массовому движению переселенцев” [125].

Отмена разрешения на возвращение при таком раскладе оказывалась формальностью. Еще до ее введения из общего количества переселившихся в Турцию в 1861 г. из Кубанской и Терской областей вернулось обратно более 70 % [126]. В 1862 г. генерал Н.И. Евдокимов в служебной переписке впервые отметил устойчивый характер этого процесса. По имевшимся в его распоряжении данным, “каждое лето по несколько тысяч душ этих переселенцев возвращаются из Турции” на Кавказ [127]. Поток не стал меньше и после принятия запрета в 1872 г. К сожалению, из-за отмеченной неполноты статистических сведений подсчеты невозможно произвести по другим годам и тем более десятилетиям.

Возвращавшиеся на Родину семейства горцев по разрешению или нелегально поселялись русскими властями “... в прежних местах из человеколюбия и снисхождения к их бедственному положению” [128]. Многие из них рассказывали, что в Турции “… вынуждены были для своего пропитания распродавать детей, жен и даже оружие” [129]. Широкое распространение в среде мухаджиров получали настроения на возвращение в Россию, главным образом, из-за неустроенности. В Османской империи ничего не делалось для облегчения их участи, несмотря на складывавшееся крайне тяжелое для переселившихся положение.

Отдельные эпизоды имели лишь пропагандистское предназначение, использовавшееся для поддержания выселения с Северного Кавказа. Военный губернатор Эривани генерал М.И. Астафьев в своем донесении от 26 октября 1863 г. сообщал: “В бытность мою две недели тому назад в Александрополе явилось к границе 198 душ обоего пола чеченцев и просили дозволения возвратиться к нам, на прежнее местожительство. Узнав о крайне бедственном положении этих переселенцев, о которых турецкое правительство вовсе не заботится, я дозволил прислать ко мне депутацию для личных объяснений”.

В информации об инциденте в вверенной приграничной области военный губернатор счел нужным сообщить кроме того о следующем: “Депутаты эти объяснили мне, что они никогда бы не переселились из России, если бы не были обмануты влиятельными людьми, что им не оказывали никакого содействия в Турции, что они впали в крайнюю нищету, что им отвели для поселения самые нездоровые места и что они желают лучше быть сосланными в Сибирь или умереть на нашей границе, нежели возвратиться в Турцию”. Далее говорилось, что эти горцы изъявляли даже готовность принять православную веру [130].

В 1865 г. в обращении к наместнику на Кавказе другие мухаджиры также жаловались, что стали жертвой “бессовестного обмана”. Свою просьбу о возвращении они подкрепили заявлением: “Мы гораздо охотнее пойдем в Сибирь, чем будем жить … (в Турции. – В.М.), мы можем избавить многих горцев от гибели своим возвращением” [131]. Прошедшие через турецкую эмиграцию, резко изменили свое отношение к России, в их самосознании произошли в восприятии ее существенные подвижки. Немалая часть мухаджиров именно с православной восточнославянской империей, в пределах которой существовала свобода вероисповеданий, начинала связывать лучшие надежды на будущее.

Вернувшийся, например, на Северный Кавказ в Баталпашинский отдел Даль-бек-Джаттаев, через некоторое время стал посещать карачаевские аулы и “проповедовать правила магометанской религии относительно чести и добра”, из-за чего “имя его дошло до фанатичного обожания” и этим обратило на себя особое внимание полиции. Однако вопреки опасениям в проповедях он высказывался “против переселения горцев в Турцию, признавая, что личность и имущество законом России ограждены более, нежели в Турции” [132]. Это подтверждалось и другими наблюдениями.

Не относились в подавляющей массе негативно к России и те горцы, которые так и не вернулись по разным причинам из эмиграции. Сталкивавшиеся с ними неоднократно были удивлены “теми симпатиями и той глубокой любовью, с которыми черкесы …” относились к России [133]. Редактор журнала “Мусуль­манин” черкес Магомет-бек Хаджетлаше, подписывавший публикации псевдонимом “Мбх”, призывал: “Не забудьте …, что Россия для всех одна родина, и живущие в ней … должны быть братьями” [134]. Такая оценка отражала настроения многих мухаджиров. Российское государственное поле до наступления фазы надлома в 1917 г. было достаточно сильным и обладало интегрирующим притяжением.

Сохранялось это некоторое время и на последующих этапах. Находившийся в Турции в 1919 г. по поручению организаторов Горской республики, взявших курс на создание на Северном Кавказе самостоятельного государства, Хасан Хадзарат с недоумением сообщал из Стамбула в письме от 28 февраля занимавшему пост председателя в правительстве П.Т. Коцеву: “Дорогой Пшемахо! … Теперь кое-что о турецких черкесах ... Как это ни покажется странным, они не относятся к России отрицательно, полагая, что нам ни в коем случае не следует ссориться с ней” [135]. М.В. Фрунзе, посетивший Турцию в 1921 г. в качестве чрезвычайного представителя украинской республики для заключения договора с правительством этой страны, проезжая через занятый черкесскими поселениями район, также столкнулся с подобными настроениями: “… все старики, помнящие Россию, вспоминают о ней с любовью” [136].

Это также указывает на то, что в переселение была вовлечена и значительная часть туземного населения, не испытывавшая к России враждебности, а не только племена, не желавшие принять ее подданство. Страна теряла, таким образом, своих потенциальных соотечественников, способных приумножить ее государственную силу и экономическое благосостояние. Это трагедия не только тех, кто потерял свою историческую Родину, но и самой России. Она являлась не только государственным образованием на полиэтнической основе, но и фактором объединения. Подтвердилось это и в постсоветскую эпоху, что нашло в разных вариациях отражение в ряде авторитетных исследований и наблюдений [137].

Сам же исторический опыт преодоления препятствий на пути интеграции всех частей Северного Кавказа на завершающих стадиях сепаратистского противостояния и эпоху после окончания затяжного вооруженного конфликта имел, таким образом, как положительные, так и отрицательные аспекты. В нем, безусловно, не существовало одномерности. Комплекс же мер, направленных на укрепление единства края с Россией, был разнообразным и во многом соответствовал его особенностям.

Резюмируя выводы, сделанные по ходу изложения, выделим, прежде всего, наиболее значимые для осмысления особенностей формирования государственного единства России и Северного Кавказа. В затягивании войны на Северо-Западном Кавказе и в разрастании масштабов трагедии выселения горцев в Турцию после ее окончания не последнюю роль сыграли внешние влияния. На формирование феномена мухаджирства влияние оказывали различные факторы: пропаганда турецкой агентуры, отсутствие устойчивой этнической консолидированности, кризисные ситуации в экономике и т.д. Применять ограничения было затруднительно особенно по заявлениям, отражавшим желание совершить паломничество в Мекку.

Подвергнутые анализу факты показывают, что заинтересованности в этом у России не было. По поводу выселения выражалось неоднократно сожаление. Во взглядах на ситуацию господствовала точка зрения, что Россия не сможет очень долго освоить край людскими ресурсами и такой исход не отвечает ее государственным интересам. Столкнувшись с массовым выселением, представители русской администрации принимали меры его остановить. Осуществлялись выезды в аулы, с горскими обществами подписывались специальные приговоры, затруднялась выдача разрешений, задействовалась сила местных обычаев. Утверждения о том, что горцев не удерживали, поощряли их выезд, не соответствуют действительности. Переселявшимся оказывалась помощь. Благодаря поддержке русских властей участь мухаджиров была существенно облегчена.

Установленные ограничения на возвращение вызывались опасением возобновления войны, на которую в прошлом Россия несла огромные затраты. В Турции усиленно велась агитация в среде переселенцев о скором возвращении на родину для продолжения борьбы. Для организации выступлений против России на Кавказ засылалась агентура, состоявшая из мухаджиров, проникнутых религиозным фанатизмом и хорошо знавших местные условия. Прошедшие через турецкую эмиграцию, резко изменили свое отношение к России, в их самосознании произошли в восприятии ее существенные подвижки. Часть из них вернулась на Родину. Не относились в подавляющей массе негативно к России и те горцы, которые так и не вернулись по разным причинам из эмиграции.

Глава IV

Итоги российской политики

на Северном Кавказе к 1917 г.

§ 1. Субъектная идентичность

Во второй половине XIX в. многовековой процесс формирования территориальных пределов российского государства, с распространением юрисдикции на Кавказ и его северные специфические части, подходил уже к завершению. Охватив 1/6 часть земли, Россия обрела, как считали тогда, и это признавалось международными договорами, “свои естественные границы”, уравнявшись в размерах с таким универсалистским образованием, как Британская империя. Несколько уступали им в этом отношении такие страны с зависимой периферией как Китай, Турция, Австро-Венгрия, Франция и Испания [1].

Еще с XVI до середины XIX в. обозначились три генеральные тенденции в развитии государств. Существовали такие связанные с ними разновидности: национальная (Англия и Франция без обширных заморских владений), земельно-локальная (княжества и города Италии и Германии до объединения) и имперская с сопредельными территориями, наднациональная (Австро-Венгрия) [2]. Следует уточнить, что имперские (универсалистские) образования, в свою очередь, имели колониальную, с классическим сочетанием обязательного наличия метрополий и зависимых стран, и континентальную типовые несхожести.

К середине XIX в. внутренняя этническая разобщенность в Европе, там, где она еще существовала, была преодолена: при помощи “бонапартистского воссоединения” (завоевания и буржуазных реформ) в Италии и насильственного подчинения при канцлере Бисмарке в Германии. Так произошел естественный отбор двух наиболее жизнеспособных тенденций, но в столкновении соответствовавших им концепций государственности, универсалистской (имперской) и национальной [3], идея “одна нация – одно государство” в ту эпоху в конечном итоге возобладала. Это подтверждают все последующие перемены в Европе вплоть до окончания Первой мировой войны в 1918 г. и распада Австро-Венгерской империи.

При внешнем, чаще всего кажущемся, сходстве в прошлом универсалистские объединения, представляя собой более или менее консолидированные целостности, из-за особенностей становления и административно-экономического функционирования имели, безусловно, и свои специфические отличия. В науке они не нашли соответствующего отражения. Сложившиеся взгляды на этот счет на рубеже XIX – XX в., например, о России, не выходили из сферы предположений, верно отражавших, тем не менее, в некоторых аспектах содержание происходивших процессов в развитии государства и его окраинной периферии. По мнению Н.А. Бердяева, “географическое положение России было таково, что русский народ принужден был к созданию огромного государства. На русских равнинах неизбежно должен был сложиться великий Востоко-Запад, объединенное и организованное целое” [4].

Незадолго до революционных потрясений, замечая наметившиеся центробежные тенденции, представлявшие тогда незначительную еще угрозу для целостности государства, русский ученый В.И. Вернадский в статье, посвященной задачам науки в связи с государственной политикой в 1917 г., с сожалением констатировал: “Мы недостаточно оцениваем значение огромной непрерывности нашей территории” и указал на то, что “добытая кровью и страданиями ... истории”, она должна “охраняться как общечеловеческое достижение”. В ней он видел “первоисточник силы” не только восточного славянства, но и всех других народов, населявших пространства Российской империи [5].

Вместе с тем В.И. Вернадский указал на ее не только континентальную, но и государственную взаимоувязанность. И эта “огромная сплошная территория”, по его представлениям, делает “более доступным, более исполнимым наступление единой организации человечества”. Именно поэтому “одной из наиболее важных задач государственной политики” в 1917 г. В.И. Вернадский считал уменьшение центробежных сил, грозящих “единому, связанному бытию этой сплошной территории ...” [6]. Исторически сложившееся российское пространство, таким образом, обрело в силу различных обстоятельств континентальные границы с государственной взаимосвязанностью частей.

В.И. Вернадский одним из первых обратил внимание на существование, в отличие от других империй, равноправного статуса окраин России. “Для нас Сибирь, Кавказ, Туркестан не бесправные колонии”, – подчеркивал он [7]. Это наблюдение также получило подтверждение в современных исследованиях. Г. Дерлугьян, например, установил, что “в российской экспансии, почти полностью отсутствует частный интерес при полном господстве интереса государственного” и она по этой причине никак “не подпадает под квалификацию колониальной”, являясь, на его взгляд, скорее всего по преимуществу беспрепятственным распространением юрисдикции на пространства, входившие ранее “в российско-степной мир” [8]. Р. Редлих считает, что “к Российской империи присоединялись не колонии, а губернии” [9].

По мнению Л.И. Семенниковой, даже завоеванные территории, составлявшие в российском государственном пространстве незначительную часть, не превращались в колонию, и центр не выступал по отношению к ним в качестве метрополии [10]. Однако в 20 – 30-е гг. ХХ в. установилась “общепризнанность” ошибочных по сути представлений о статусе российских окраин как колониальном. Они сохранялись и на последующих этапах развития знаний. Вариации в интерпретациях оказывались незначительными и не затрагивали ни в коей мере прежней канонической сути [11].

Так, в весьма обстоятельном труде о революционных событиях в стране, первый том которого был опубликован в 1967 г., И.И. Минц также сделал упор на то, что “в экономической политике царского правительства ограблению колоний отводилось особое место” [12]. В качестве доказательства он сослался лишь на издание 1914 г., где действительно содержалась фраза об “азиатской России” типичной колонии “в смысле экономическом” [13]. Но данная формулировка являлась всего лишь констатацией, достаточно поверхностной и не опиравшейся на факты. В том же описании давалось и прямо противоположное разъяснение: “Азиатская Россия … в территориальном и административном отношениях … нераздельное целое с Европейской Россией” [14].

Формирование российского государственного поля происходило по принципу одна страна – окраинная периферия как ее равноправная часть, колониальные империи основывались на зависимости страна – метрополия, сложившаяся в своего рода замкнутую этнонациональную систему, в пределах определившейся территории, и страны-колонии, имевшие во многом обособленное положение с элементами экономической и политической дискриминации. Взаимодействие в последнем случае происходило, кроме того, по формуле “разделяй и властвуй”, сложившейся еще в Римской империи, и предполагавшей разносторонние максимальные преимущества для центра или метрополии.

Российские окраины, в отличие от зависимой периферии западных и других империй, имели субъектную идентичность. Совместимость Северного Кавказа, например, с другими частями государственного пространства лишь с долей региональной специфики прослеживается в административно-территориальном разграничении. До окончания вооруженного противостояния оно проходило по военным округам, но дальнейшее закрепление в составе России подвело к необходимости создать и здесь типичную для центральных районов структуру [15]. При этом учитывалась практика обустройства иных российских административных образований, в частности Польши, Финляндии и Сибири, где также были внедрены системы организации власти, учитывавшие особенности ареалов. Поскольку население на Кавказе отличалось смешанностью состава, еще в 1846 г. при проектировании преобразований было признано не выделять этнический признак при названии территории [16].

Установившееся на северокавказской окраине административно-территориальное разграничение было осуществлено с одной стороны, путем транcформации исторически сложившихся реалий, а с другой, – с учетом этнодемографических особенностей местностей. В большинстве случаев было выдержано важнейшее условие для этнического развития: принцип “сплошной территории” [17]. Совпадение границ с этническим расселением, как известно, является залогом стабильности [18]. Но если оно не сложилось, должна выдерживаться паритетность проживания в зонах смешанного состава населения, к одной из которых в Российской империи относился и Северный Кавказ.

Последствия длительного и монопольного насаждения в науке представлений о России, как о “колониальной империи” и “тюрьме народов”, тем не менее, продолжают сказываться и на современных исследованиях. Подобные представления, несмотря на очевидную искаженность, находят и сейчас концептуальную поддержку, в том числе в трудах зарубежных авторов. Дж. Боффа, опираясь на советское историографическое наследие по данному вопросу, утверждает: “У России были свои колонии”, служившие “… поставщиками сырья и рынками сбыта промышленных товаров” [19]. К разряду колониальных причислил Российскую империю, не замечая существовавших различий в универсалистских образованиях мира, и З. Бжезинский, полагая, исходя из неверных теоретических рассуждений, что ее распад был неизбежен [20].

Неубедительны в контексте рассмотренной дискуссии и возражения С.А. Хубуловой, изложенные в 2002 г. в связи с раскрытием темы положения крестьянства Терской области в конце XIX – начале XX в. По ее заключению, колонии, “которые приобрела Россия, несколько отличались от тех, которыми располагали западные страны. Близость метрополии и окраин, нередко более активное развитие последних, создавали определенное своеобразие в их взаимоотношениях”. В чем же оно выражалось, пояснений никаких не дается. Не выходя за пределы умозрительных абстракций, С.А. Хубулова оформляет в кратком резюме свое представление: “В остальном все то же: колонии – это рынки сбыта и источники сырья, жесточайшая эксплуатация и т. д.” [21].

Используя ее упрек Л.И. Семенниковой и другим представителям иной точки зрения в науке, отметим, со ссылкой на предпринятый историографический экскурс, что в таких взглядах тем более отсутствует новизна и отстаивается фальсифицированная позиция, получившая распространение в 20 – 30 гг. XX в. В свете проведенных концептуальных сопоставлений можно заметить и ошибочность утверждений о приоритете философа Н.А. Бердяева в появлении версии, отрицающей колониальный характер иноэтнической российской периферии. Такие представления в среде отечественных ученых стали формироваться значительно раньше. Н.А. Бердяев был лишь одним из тех, кто обратил внимание на географический фактор в процессе собирания огромных пространств в пределах России, не организованных ранее в государственном отношении.

Ссылки на Британскую империю также поверхностны и свидетельствуют об отсутствии необходимых познаний по предмету спора, опирающихся на реальные факты, а не на принцип “так должно быть”. Непонятно, на каком основании к разряду “умеренных” по проблеме отнесены, в частности, взгляды А.И. Козлова [22], вполне определенно высказавшегося еще в 1978 г. в докторской диссертации за то, что Северный Кавказ не являлся колонией [23]. Искажение же исходных данных в системе доказательств, как известно, в науке считается оплошностью не допустимой.

Взаимосвязанность российских окраин с центром была действительно совершенно иной, чем в колониальных империях Запада. В полемике по вопросу о правомерности применения колониальной типологии к российской иноэтнической периферии до 1917 г., ростовский историк А.В. Щербина в подтверждение наличия все же в отдельных случаях соответствующих признаков зависимости сослался на “пассивное торговое сальдо” империи с финляндской окраиной [24]. Однако оно, подчеркнем особо, доказательством служить не может, так как само преобладание ввоза товаров над вывозом не подтверждает существование колониального статуса.

Подобный неэквивалентный обмен прослеживался и между собственно русскими областями, где также не преодолевалось отрицательное “сальдо” для ряда удаленных от промышленных районов субъектов, другие, напротив, имели показатели более высокой развитости тех же капиталистических условий в земледелии. Кубанская область, например, по количеству использовавшейся сельскохозяйственной техники, занимала в России второе место. По ее употреблению для аграрных нужд она опережала ту же Финляндию [25]. Но вряд ли кто-нибудь станет подвергать сомнению целесообразность нахождения таких субъектов как Кубанская область в едином государственном пространстве.

Конечно, Великое Княжество Финляндское имело совершенно иную степень сплочения с ним и оставалось вплоть до отделения в 1917 г. зоной двойственного цивилизационного тяготения, с ярко выраженным западным вектором, что и обусловило его вполне закономерное обособление, также, впрочем, как и Польши. Приведенные А.В. Щербиной факты преобладания ввоза на эту окраину на 62,7% по официальным источникам и 66,9% – по финским указывают все же на ее затратность для России [26].

Убыточность Финляндии и Польши подтверждает в воспоминаниях и генерал П.Г. Курлов, хорошо знавший по роду службы в царской охранке и как бывший губернатор западные административные ареалы империи. На них тоже тратились средства весьма ощутимые для бюджета [27]. На этих окраинах существовал более высокий жизненный уровень населения, а при колониальных порядках, замечу, такого не бывает. Обмен, даже если вывозы из метрополий превышали поступления товаров в них, неизменно обеспечивал странам Запада, владевшим зависимой периферией, в том числе Австро-Венгерской и Германской империям, огромные экономические преимущества. В России, в отличие от них, все как раз было наоборот [28].

В результате разнообразных послаблений стремление к “безубыточному владению … окраинами” [29] в России оказывалось нереализованным и на них производились огромные затраты, возлагавшиеся на государственную казну. В 1893 г. на самом высоком правительственном уровне в Петербурге в очередной раз по поводу одной из них, например, было отмечено: “Кавказ принадлежит к числу богатейших областей нашего отечества, между тем в финансовом отношении ничего не приносит государственному казначейству, кроме ущерба”. Это признание было доведено до сведения краевых властей [30], но для изменения положения так ничего и не было предпринято, вследствие нежелания нарушить установившуюся систему отношений.

В отличие от стран, зависимых от Запада, из-за геополитических особенностей формирования, отсутствия дискриминации в системе государственных отношений и, что немаловажно, близости расположения, российская периферия неизбежно утрачивала окраинные признаки, втягиваясь постепенно в совместное развитие с собственно русскими областями и губерниями. Все указывает на то, что она не являлась колониальной, с классическим сочетанием признаков метрополий, куда перекачивались средства, и зависимых стран. При различных вариациях формирования этой периферии неизменно ставились совершенно иные геополитические задачи. В образовании Российской империи, как видно, в отличие от иных, была справедливость.

Исследуя данный аспект проблемы, В.А. Захаров и И.А. Настенко, на мой взгляд, обоснованно отметили, что политику России на Кавказе нельзя характеризовать как “грабительскую” и “колониальную”. Факты, имеющиеся в их распоряжении, показывают: “В отличие от Англии, озабоченной исключительно получением сверх доходов со своих индийских владений, Россия вкладывала значительные средства из своего бюджета в развитие экономики Кавказа”. Немалые финансовые подпитки этому краю предоставлялись неизменно и на последующих этапах [31]. Однако, не только Кавказ, но и все другие окраины России, прежде всего восточные [32], находились на дотациях и в них постоянно производились огромные вложения за счет перераспределения средств из центральных областей империи.

Российская государственная система, как видно, не подгоняется под свойственные империям критерии и нуждается в дальнейшем обстоятельном изучении. Всем империям было присуще, по типологии Ю.А. Жданова, наличие “господствующей нации”, имевшей социально-политические привилегии за счет покоренных народов. В России этот важнейший признак также отсутствовал [33]. Даже если исходить из ограниченности классовой методологии, не позволяющей охватить весь спектр различных преображений в развитии человечества, следует признать верность данного наблюдения. Подтверждается оно и исследованиями зарубежных ученых. По заключению известного английского историка Д. Хостинга, например, “для русских империя была, прежде всего, средством выживания”. Вместе с тем, по его признанию, именно восточнославянское население подвергалось эксплуатации “как покоренный народ” [34].

В современной науке подтвержденность получает и тот факт, что Россия исторически предстает как “соединение равноправных народов, интегрируемых на началах партнерства, сотрудничества, единства”. Это “не государство-нация, а государство-сообщество” [35]. В его универсалистском сплочении “и Кавказ, и Средняя Азия развивались за счет капиталов и усилий, направляемых на эти окраины русским правительством” [36]. Соответственно они не могли быть колониями и рассматривались в проводимой политике как части, которым для сохранения стабильности оказывалась существенная экономическая поддержка.

Официальное переименование России в “империю” в 1721 г. при Петре I было продиктовано, скорее всего, подражанием западноевропейским стандартам и не отражало ее особенностей. Этот вывод изложен в одной из моих публикаций еще в 1995 г. [37]. Отмеченное обозначение не соответствовало происходившим в стране государственно-политическим процессам, в которых при непредвзятом рассмотрении выявляются в ряде случаев существенные несовпадения со всеми сложившимися историческими прототипами империй.

На возможность подвергнуть сомнению определение России в таком качестве обратил внимание не так давно и А.И. Миллер, занимавшийся специальным изучением мировых разновидностей универсалистских образований. По его мнению, не существует и “… никакого общепринятого” терминологического отражения их сущности [38]. На положительные свойства империй обращалось внимание и раньше. В дополнениях к познанию России в 1907 г. Д.И. Менделеев обоснованно указывает, подтверждая наблюдения западноевропейских ученых, на одну из положительных их функций, создавших “условия для общения народов” [39]. Из-за укоренившихся представлений на этот счет правомерность такой интерпретации стала осознаваться лишь на исходе ХХ в. [40].

Российское государственное поле имело высокие интегративные возможности. Несхожесть его параметров с реальностями Запада была замечена еще в ХIХ в. Предпринятые в 1887 г. сравнения позволили, в частности, К.Н. Леонтьеву сделать заключение о том, что Россию следует “культурно и политически противопоставлять не тому или другому западному государству, а целой Европе в ее совокупности” [41]. В Европе происходило формирование замкнутых этнонациональных систем с вполне определившимся распределением по тем или иным государственным образованиям. Этнонациональная система русского народа, как уже обращалось внимание, была открытой. Это приобщало к его “национальному акту”, по выражению философа И.А. Ильина, другие народы, “самых разных вер и исповеданий”. Вместе с тем, по его утверждению, в отличие от государств Европы, не происходило подавление и разрушение их самобытности [42].

В государственном устройстве Российской империи сочетались элементы как федерализации (упорядоченное единение и самобытность частей, их самостоятельность в законных пределах), так и унитарной централизации (“политическое включение и срастание”). Им соответствовали и параллельные надстроечные государственные формы: корпоративная (“объединение по свободной воле на основе общего интереса”) и учредительная (“объединение не снизу, а сверху на основе опеки и повиновения”). До 1917 г. учредительная (монархическая) форма правления соединялась с корпоративным самоуправлением иноэтнических общин [43], что в иных универсалистских образованиях в таком соотношении не встречается.

Однако эти элементы не были во всех деталях сбалансированы и не имели полной гармонии в сочетании и взаимодействии. Приведение их к такому состоянию было уделом будущих, так и не проведенных, несмотря на неоднократно предпринимавшиеся попытки, преобразований. Многообещающими в этом отношении были реформаторские намерения С.Ю. Витте и П.А. Столыпина, но, не получив поддержки верховной власти в монархической стране, они остались не осуществленными.

Консерватизм Николая II сыграл здесь не последнюю роль, как и личные трения между двумя российскими премьерами, ослаблявшими и без того встречавшие препятствия реформаторские усилия на обновление Отечества [44]. Недостатком предпринимавшихся преобразований выступало, кроме того, копирование опыта Запада, основанного на незнании России и ее государственно-политических особенностей. Пример в таких случаях должен служить не образцом для подражания, а условием “усовершенствования своего родного” [45].

Федерализация же в обустройстве России существовала в виде местной корпоративности с вариацией добровольных (договорных), вассальных (ассоциативных) [46] и унитарных (централизующих) связей еще задолго до радикалистской ломки 1917 г., сопровождавшейся наступлением состояния их разбалансированности и кризиса. Как считает И.А. Ильин, унитарные формы государств исторически оправданы, продиктованы, прежде всего, особенностями развития и поэтому все утверждения, что они себя изжили и не имеют перспективы, безосновательны [47].

Г.В.Ф. Гегель, аппелировавший как мыслитель преимущественно к европейскому опыту, также полагал, что ограничение своеобразия “всеобщностью, есть единственная мера, при помощи которой каждая особенность, способствует своему благу”. Особенность, поскольку она принадлежит истории, должна сохраняться, но всеобщность преобладать, обуславливая тем самым ее сохранность. При отсутствии всеобщности особенности, как правило, приходят в столкновение и конкурирующее противоборство, что, собственно говоря, и происходило на Кавказе до вхождения в состав России. Во “взаимопроникающем единстве всеобщности и единичности”, по мнению немецкого философа, состоит закон конструирования любого государства [48].

На фоне этих размышлений к разряду сепаратистских правомерно отнести и предложенный вариант Х.-А. Нухаева по урегулированию чеченской проблемы. Ошибочно ссылаясь на то, что война на Кавказе с Россией велась с конца XVI в. (то есть с эпохи Смутного времени, поставившей под угрозу само ее существование как государства! – В.М.), он предлагает положить в основу достижения мира принцип “одна страна – две системы”. Для тех, кто стремится получить “реальную национальную независимость”, должен быть сохранен “… традиционный, теократический Национальный Порядок, несовместимый с политическим фундаментализмом”. Остальные вайнахи могут, по его утверждению, оставаться гражданами России [49]. Формула заманчивая, на первый взгляд, неизбежно окажется утопичной при воплощении на практике, так как не предусматривает механизмов государственной сцепки, взаимопроникновения по Г.В.Ф. Гегелю, и соответственно не будет способствовать сохранению единого пространства со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Если религиозные радикалы (идеологи ваххабизма) отстаивают принцип “исламского”, то националисты – этнически ориентированного государства. В первом случае сплочение предусматривается на основе “мусульманского интернационализма” по аналогии с “халифатом”, имперским образованием, существовавшим когда-то во времена конфессионального “единства”. Данному проекту противопоставляется рядом исламских теоретиков “… великая сакральная Традиция”, способная, по их утверждению, направить народ “по прямому пути через Пространство и Время из Вечности в Вечность”, ничего не изобретающая, а только повторяющая “в каждом очередном жизненном цикле архетипы поведения, унаследованные от первых поколений”. Различия между направленностями не столь существенны.

Согласно разъяснению Х.-А. Нухаева, определившего мировоззренческие контуры традиционализма, “исламское государство” не учитывает интересы всей мусульманской общины (уммы) в мире, и в связи с этим идеал необходимо видеть “… в священном образце родоплеменной Мединской общины … Пророка”. Религиозное мышление, по Х.-А. Нухаеву, поэтому должно заключаться в рамках “общинных, традиционных” категорий, исламисты идеал для развития усматривают только “в истории Халифата” и накопленном в период его существования опыте. Вместе с тем разногласий в сфере “абсолютных ценностей” между этими версиями сепаратизма не прослеживается: и те, и другие стремятся к “возрождению чистого, изначального Ислама” [50].

Признаки сепаратистского подтекста в традиционалистской теории просматриваются в субэтническом изоляционизме по подобию резерваций американских индейцев, хотя и предполагается сохранность российского пространства. Лишь в таком предложении о разделении народа на две части можно усмотреть нестыковку со славянофильством, во всем остальном наборе идей – поразительное сходство [51]. Рациональные же зерна есть, безусловно, в любом учении и их нельзя игнорировать. Но допущение такой этнической разделенности в государственном обустройстве явилось бы более низкой ступенью с высокой долей вероятности усиления обособленности.

В.Д. Дзидзоев, на мой взгляд, вполне обоснованно указывает на то, что в предложениях Х.-А. Нухаева содержатся скрытые механизмы разрушения России [52]. Другие специализирующиеся по Северному Кавказу ученые также отрицают возможность воплощения на практике положений предложенного проекта, разделения Чечни и создания из ее южных районов “традиционалистского анклава”, изолированного от остальных государственных учреждений и инициатив [53]. Такое на практике немыслимо и может рассматриваться в качестве очередной нигде не реализованной еще утопии. Да и исторические обоснования проекта содержат ошибки и неточности. Никакого вооруженного сопротивления России на Кавказе с XVI в. не было и быть не могло.

Необходимая аргументация на этот счет уже приводилась. Наряду с этим Х.-А. Нухаеву нелишне напомнить, что “образ жизни и … соответствующие этому образу жизни ценности” автохтонных сообществ, в том числе и вайнахов [54], фокусировались на стандартах обычаев (адатов). Процесс же исламизации происходил неодновременно и в ряде случаев в стадию завершения вступил лишь к началу XX в. Следовательно, на предшествующих этапах религия могла иметь мобилизующие свойства отнюдь не для всех. Борьбы за “образ жизни” вообще происходить в прошлом не могло, так как ни адаты, ни мусульманские приверженности не только на Кавказе, но и на других российских окраинах, разрушению не подвергались. Эта надуманная версия не имеет и надлежащих подтверждений в источниках.

Взаимоувязанность Северного Кавказа с Россией исторически складывалась глубже и разностороннее. В начале XX в. обнаруживалась здесь неоднократно и неустойчивость государственно-политической интеграции [55]. Наиболее систематически это выражалось на таких окраинах как Финляндия и Польша, имевших тяготение к Западу. Данная закономерность проявилась и в такой зоне цивилизационного разлома как Кавказ. При чем она распространялась, в том числе на народы, исповедовавшие христианство и, прежде всего, имевшие в прошлом свою государственно-политическую традицию.

В 1903 г. здесь стали происходить протесты армянского населения против передачи имущества армяно-грегорианской церкви в ведение соответствующих управленческих структур. Мера эта была выдвинута В.К. Плеве по следующим соображениям: армянские церковные имущества, управлявшиеся лицами, назначенными армянским патриархом (католикосом), проживавшим в монастыре Эчмиадзине, давали крупные доходы, часть которых, по агентурным сведениям, шла на поддержку армянских национально ориентированных революционных организаций в России и Турции.

Желая это прекратить, В.К. Плеве представил государю проект передачи этих имуществ в управление казны с тем, чтобы все выдачи на законные церковные и культурные потребности армянского населения удовлетворялись по-прежнему, но только под контролем русской власти. 12 июля 1903 г. был издан соответствующий высочайший указ. Армянское население восприняло его как попытку отобрать в казну церковные имущества и посягательство на свои священные права [56]. Несмотря на решительные протесты “против этой безобразной затеи” ряда высокопоставленных представителей власти в Петербурге, высшие правящие круги по недоразумению поддержали эту меру, но вскоре, поняв ее ошибочность, сместили своего проявившего некомпетентность ставленника, результаты деятельности которого, тем не менее, уже привели к обострению национальных чувств и распространению антирусских настроений.

Смещен был вместе с тем главноначальствующий в крае князь М.С. Голицын, отличившийся усердием в исполнении соответствующих указаний. Его попытки “… русифицировать Кавказ не нравственным авторитетом, не духом”, на что делался упор на предшествующих этапах, “… а насилием и полицейскими приемами” [57] были осуждены вышестоящими правительственными инстанциями. К пробуждению сепаратистских настроений на Кавказе неизменно вели и грубые выходки некоторых должностных лиц ниже рангом, опускавшихся до призывов к выселению в Сибирь целых аулов или даже народов. Все это оборачивалось неизбежно лишь нарушением стабильности в регионе.

Однако преобладавшие в политике благожелательные и уважительные отношения представителей русской власти к местным народам и общая ее направленность уничтожали или смягчали “подобные впечатления и обиды” [58]. Подобные отклонения допускались и по отношению к русским, особенно к низшим сословиям, даже к таким, казалось бы, привилегированным группам, как казачество. Осведомленный неплохо о состоянии дел в правительственных кругах А.И. Гучков, занимавший до крушения монархии посты председателя Государственной Думы и Комиссии по обороне, а затем и военного министра Временного правительства, вспоминает, что “отношение к казачьим вольностям и … интересам в Петербурге было своекорыстное, жестокое” [59]. Данное высказывание, безусловно, основывается на одностороннем впечатлении, но отмеченное в нем подтверждается специальными исследованиями [60].

Дискриминации же в системе государственных отношений, как это было во всех иных универсалистских образованиях мира, в России не существовало [61]. Изъяны в российской политике порождались субъективными просчетами, общая линия оставалась неизменной. Большинство отечественных чиновников не руководствовалось такими подходами, так как в России из-за ее государственно-политических особенностей нельзя было стоять на позициях “узкого национализма”. Не случайно, как подметил В.В. Шульгин, “окраины, населенные так называемыми “инородцами”, иногда больше ценили Россию, нежели природные русские” [62]. Отношение к ним как к таким же подданным выдерживалось, несмотря на отклонения и наблюдавшиеся попытки “создать однородную империю”, и при последнем российском монархе.

Во время поездки на Кавказский фронт осенью 1914 г. при посещении г. Владикавказа Николай II принял депутацию от кабардинцев, осетин, ингушей, чеченцев, кумыков, салатавцев и караногайцев, наряду с тем, что удостоил присутствием специально созванный терским казачеством войсковой круг. Подобные встречи происходили и в других частях края. В Ставропольской губернии, в частности, на станции Минеральные Воды он принял посланцев от калмыков, туркмен и ногайцев, в г. Екатеринодаре – от духовенства, населения области, высших чинов местных учреждений, удостоил и здесь своим вниманием войсковой круг, созванный кубанским казачеством. Эти мероприятия регулировались наместником и администрацией на местах, так как в противном случае они могли принять еще более массовый характер [63]. Демонстрировалось уважение и к мусульманской религии [64].

Занимавшиеся управлением на местах русские администраторы также не руководствовались узкими националистическими подходами. Это нашло выражение в отношении их, к черносотенству, которое, по мнению С.Ю. Витте, сыграло огромную роль в развитии радикалистской анархии в России [65]. Но лучшие представители русской власти не только осуждали это проявление “узкого национализма”, но и вели с черносотенцами непримиримую борьбу. П.А. Столыпин, будучи министром внутренним дел, приказал одесской администрации разоружить и распустить большинство формирований “черной сотни”. И впоследствии при других премьерах министерство внутренних дел отказывало ей в регулярных дотациях, а командующий одесским военным округом продолжал преследовать черносотенцев в 1916 – 1917 гг. Также вели себя губернаторы Астрахани, Иркутска и другие высшие чиновники [66].

Посетивший Кавказ в 1914 г. английский путешественник отец Гарольд Бэксон, бывавший до этого неоднократно в колониях Британской империи, с восхищением отмечал: “Русские сделали в Грузии за последнее столетие … дело огромного масштаба. Благодаря миру и порядку, которые они ввели в стране, население умножилось, культура развилась, выросли богатые города и селения”. Многоопытный священник, знакомый не понаслышке с практикой владычества западных держав на Востоке, не упустил из виду и такую особенность проводимой на российских окраинах политики: “Русские чиновники никогда не проявляют в отношении туземцев той надменности и презрения, какие являются характерной чертой британских чиновников в наших колониях; русская природная доброта и радушие дают им возможность быть на совершенно равной ноге с грузинами (как, собственно говоря, и с другими народами. – В.М.), что не только не роняет, а наоборот, увеличивает престиж русской власти” [67].

В мемуарных записях о годах своего детства, проведенных в Туркестанском крае, занимавший в 1917 г. пост премьер-министра А.Ф. Керенский, находясь в эмиграции, дал сходную оценку: “На Западе широко принято считать, что в своем стремлении русифицировать мусульманское население Россия уничтожила ранее сложившуюся великую цивилизацию Центральной Азии. Я своими глазами наблюдал результаты русского правления в Туркестане и считаю, что они делают честь России. Строительство железных дорог, открытие банков и промышленных предприятий, развитие хлопководства и других отраслей сельского хозяйства, возведение ирригационных сооружений, все это, несомненно, произвело благоприятное впечатление на мусульманское население. Туркестан ... за 30 лет русского господства вступил на путь возрождения и процветания” [68].

Сближение этих регионов с Россией оказалось в итоге достаточно тесным, ибо им она в свое время предоставила более сильную перспективу развития, чем могло это сделать претендовавшее на них сопредельное зарубежье. Государственное сплочение иноэтнических сообществ окраины с Россией, складывавшееся на протяжении веков, нельзя рассматривать как совершенное. Но ведь идеальных государств никогда не было и не будет. Более совершенными они могут быть только по отношению к предшествующим или существующим. Об отсутствии в российской политике на Северном Кавказе и других окраинах своекорыстных расчетов свидетельствуют многочисленные факты. Этот аспект проблемы также остается не изученным.

§ 2. Классификация изменений

Объяснение типологических особенностей российской государственности и взаимосвязи с ней окраинной периферии до 1917 г. в отечественной науке обретало разные вариации, нередко проецировавшиеся на современные процессы. В 90-е гг. XX в. наметилось восстановление концептуальных парадигм, находившихся ранее под запретом. Между тем в них существовали такие идеи, которые невозможно игнорировать, в том числе при изучении рассматриваемой проблемы. Это относится и к парадигме русского национализма, имеющей своеобразную, что важно для исследования, интегративную направленность и стремление сохранить сложившуюся в прошлом универсалистскую целостность Отечества.

Преобладающим в ней выступает, прежде всего, начало национальное. Основой русской цивилизации признается православие. Представители этой разновидности национализма (Е.С. Троицкий и др.) называют его еще и неославянофильством [69]. Его поддерживают не только патриотично настроенные русские ученые. Например, ингушский философ и писатель Х.Х. Боков также считает, что “быть великой и могучей не только жизненная необходимость, это историческая миссия России”, удерживающей “цивилизационное равновесие между Западом и Востоком” [70].

Вобрав в себя соответствующее интеллектуальное наследие предшественников и предпринятые в последние годы искания, складывающаяся парадигма русского национализма, опираясь на аналогии этих ареалов мира, тем не менее, также не дала ответы на стратегические вызовы. Не восполняют обозначившиеся пробелы и обращения к классикам западных теорий национализма, культивировавших идеал этнически обособленного развития через реализацию права на самоопределение, на что в России, следует заметить, уже делалась ставка в проводившейся политике при утверждении большевистского режима. Тем не менее, работы Б. Андерсона, О. Бауэра, М. Манна и др. [71], несомненно, представляют интерес при выработке творческих решений в изучении особенностей объединительных процессов на окраинах Российской империи до 1917 г., не исключая и Северный Кавказ, где были свои не похожие на европейские условия.

Данный подход в науке, на мой взгляд, вряд ли можно рассматривать как явление, имеющее исчерпывающую доказательную завершенность даже при наличии признаков теоретической оформленности. В некотором смысле выводы Е.С. Троицкого имеют обоснованность и заслуживают внимания. С отмеченной разновидностью русского национализма не следует смешивать крайние его проявления. В них делается упор на доминирование “имперских интересов” и “тотальных карательных санкций к инородцам”, имевших якобы решающее значение в становлении российской государственности [72].

Следующим современным направлением в классификационном осмыслении особенностей России и установления ее единства с Северным Кавказом выступает евразийство, зародившееся в среде белой эмиграции еще в 20-е гг. ХХ в. (П.Н. Савицкий, Н.С. Трубецкой, Э. Хара-Даван и др.). Согласно этой теории, Евразия (Россия) – срединный континент, окруженный азиатской и европейской периферией. Она предстает как “возглавляемый Россией особый культурный мир”, единый и в то же время многообразный, складывавшийся в границах имперского пространства. Его нельзя сопоставлять “с каким-нибудь из европейских государств”. Историческую задачу Евразии впервые сформулировали монголы, создав политическое единство в своей империи. Поэтому русская государственность есть ее наследие и предстает как европейско-азиатский, главным образом как русско-мусульманский, синтез [73].

Перспективное продолжение евразийство получило в творчестве Л.Н. Гумилева, соединившего его идеи с этнологией и естествознанием. Это соединение натолкнуло ученого на вывод о том, что исторические ритмы Евразии определяли пассионарные толчки (особый вид биосоциальной энергии) [74]. Евразийская доктрина продолжает развиваться и в настоящее время. Ее поддерживают многие видные представители отечественной науки (К.С. Гаджиев, Б.С. Ерасов, С.В. Лурье и др.). Их исследования постепенно обрели направленность на установление соотношения государственного и цивилизационного начал в мироустройстве евразийских народов, причем первое выделяется как приоритетное. Обстоятельно анализируется, в продолжение усилий основоположников учения, и роль геополитического фактора в объединении Евразии [75].

В 90-е гг. ХХ в. появилась и качественно новая доминанта, находящаяся, можно сказать, в состоянии становления. Под влиянием публикаций В.Б. Виноградова она получила наименование “российскости”. Под ней подразумевается равноправное историческое партнерство народов “под эгидой и в составе России как великой Евразийской державы, выполняющей интегрирующую роль”. Данное условие, по мнению В.Б. Виноградова, как раз и стимулировало межэтническое сближение (совместничество) [76]. Существенным компонентом этой концепции является формула “от локальности к интеграции”, определявшая ход всемирного развития [77]. Судя по всему, в формировании государственно-политического и цивилизационного единства России с окраинной периферией, включая и Северный Кавказ, в действительности существовала такая тенденция до 1917 г., но она до сих пор не подвергалась изучению в качестве самостоятельной составляющей.

Особенности России как континентальной империи обуславливались не просто исходными данными географической среды и геополитической заданности, на что главным образом обращали внимание теоретики “евразийства” [78], а более существенным и весьма устойчивым показателем. В системе российских государственных отношений фактор этничности имел совершенно иные свойства, чем в других странах. В Западной Европе, как известно, формирование связанного с ним так называемого национального вопроса в особый политический феномен происходило преимущественно на рубеже смены двух эпох, феодальной и капиталистической, сопровождавшейся серией различных по масштабу буржуазных революций. Именно тогда у западноевропейских народов, переживавших благотворное влияние нового времени, стали появляться признаки завершения этнополитического объединения, вызревание которых значительно ускорила ломка удельных перегородок и установление административного единства территорий.

Более двухсот лет назад, когда у народов Западной Европы, раньше, чем у других, происходили эти процессы, национальный вопрос разрешался в большинстве стран этого цивилизационного пространства на основе националистического принципа “одна нация – одно государство”, для той эпохи, несомненно, прогрессивного. Как следствие этого, самоопределение здесь вполне закономерно завершалось образованием относительно однородных в этническом отношении государств. Но такой исход, с учетом даже ретроспективных изменений, нельзя признать окончательным, так как в национальном развитии существуют две исторические тенденции, типичные для всего человечества. Первая тенденция отражает складывание отличительной самобытности, а вторая – интеграционных (универсалистских) связей с другими народами.

Соотношение их, как показывает опыт, неизменно менялось в зависимости от социально-экономических, политических, этнокультурных, религиозных и иных обстоятельств. В западноевропейских странах с отмеченного рубежа приоритетной сначала была первая тенденция, но в дальнейшем роль второй постепенно возрастала. Формирование исторических тенденций в развитии российских народов происходило в значительной мере не так как в Западной Европе. Сходство в этом отношении невозможно найти и в других ареалах мира. Складывание полиэтнонационального государственного единства происходило при взаимодополняющем взаимодействии двух, русского (восточнославянского) и инородческого начал.

Развивавшиеся вместе с тем процессы интеграции населения империи в общероссийское сообщество отразились на особенностях соотношения исторических тенденций. Оформление соответствующего фактора как специфического феномена в структуре государственных отношений, по всей видимости, состоялось лишь на исходе XIX в. с завершением формирования территориальных пределов до “естественных границ”, находивших признание в международных договорах. Однако изначально, вопреки западноевропейскому опыту, сущность происходившего сводилась не к обособленному национальному развитию, а имела, несмотря на существовавшие региональные различия, северокавказские или какие-либо другие, прежде всего, общероссийское значение.

Из этого становится очевидным, что в западноевропейском варианте национального вопроса в России никогда не существовало и заблуждения на этот счет в отечественной и зарубежной науке должны изживаться. Устанавившееся в ее полиэтнонациональном балансе преобладание второй, интеграционной, тенденции свидетельствует о вполне сложившемся уже до 1917 г. государственном союзе народов, включавшем в себя обширные просторы Евразии. Его становление обусловливалось, как уже говорилось, взаимодействием русского и иноэтнического начал. В этом взаимодействии первое, бесспорно, являлось основой, но и роль второго, как заметно по проанализированным процессам, в том числе в пределах Северного Кавказа, также была паритетной.


 
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.


Другие новости по теме:
  • Россия и Северный Кавказ: исторические особенности формирования VI часть
    Государственная система не только поддерживала между ними баланс, но и выполняла весьма широкие охранительные функции, обеспечивая сохранность этнокультурной самобытности, традиционных

  • … единая и неделимая Русь “разметнулась на полсвета
    Как показали трагические события последних лет, значение объективных исторических познаний в судьбе народов нельзя недооценивать. Они не просто воссоздают во времени панораму минувшего, но

  • Что нужно России на Кавказе? Часть 1
    Давно замечено, – идеи как формируют, так и разрушают государства. При этом, как правило, созидательные выявляются из хода исторического развития, деструктивные – выры-ваются из его





  •  
      Объявления
     
     
     
     
     
     
      Популярные статьи
     
     

     
     
      Опрос
     
     
    Сколько вам лет?

    12-16
    17-22
    23-28
    29-35
    36-45
    более 45



    Показать все опросы

     
     
     
    Главная | Регистрация | О нас | Реклама | Правила | Статистика | Контакты

    COPYRIGHT © 2004-2019 Southru.info All Rights Reserved