Юг России Инфо
 
 
 
Сделать стартовой  | Добавить в избранное
 
  Пресс-релизы
 
Логин: Пароль :     Регистрация на сайте | Напомнить пароль?
 
  Пресс-центр
 
 

Размещение
материалов
на сайте
 
 
  Карта юга России
 
 

 

Россия и Северный Кавказ: исторические особенности формирования VI часть

Дагестан, Авторское

I часть II часть III часть IV часть V часть VI часть
Государственная система не только поддерживала между ними баланс, но и выполняла весьма широкие охранительные функции, обеспечивая сохранность этнокультурной самобытности, традиционных общественных устоев и религиозных идеологий. В союз народов, имевший до 1917 г. наименование “Российской империи”, с неодинаковой степенью консолидированности входили, помимо сообщества восточных славян, многие другие народы. Формирование общегражданских связей происходило уже, как мы видели, при вхождении тех или иных иноэтнических сообществ в состав России и продолжалось на последующих этапах. На рубеже XX в. этот процесс приобретал все большую устойчивость, но не был еще завершен. В России государственно-политическая консолидация значительно опережала этнонациональную не только у русских, но и у всех остальных находившихся с ними в общегражданском взаимодействии сообществ.

Сделанные сопоставления позволяют видеть наличие отнюдь не “насильственных, феодальных, военных”, как считал В.И. Ленин [79], связей межу народами, населявших пространство континентальной империи, охватившей обширные территории Европы и Азии. Происходившая на Северном Кавказе их эволюция, как и состояния подданства, приводила, например, к постепенному вытеснению их, там, где они существовали, общегражданскими, что обусловливалось процессами срастания с российской системой государственных отношений, имевших для этого необходимую функциональную приспособленность. Однако в 20 – 30-е гг. ХХ в. в отечественной исторической науке утвердился, несмотря на равноправный статус окраин России, взгляд о существовании насильственных связей между народами и подобные представления не остались в прошлом. Руководствоваться устаревшими теоретическими сведениями в науке недопустимо.

О благоприятности условий для местных народов после вхождения в ее состав, сохранявших “сплошную территорию и традиционный экономический уклад”, свидетельствует и такой установленный достаточно авторитетной в начале XX в. австрийской школой нациологии важнейший показатель этнического развития, как рост народонаселения [80]. По подсчетам Ф.П. Тройно, только с 1868 по 1898 гг. он достиг в северо-западной части 162 % , в северо-восточной – 212 %. Этот рост был выше, чем в среднем по стране, а по отдельным этническим группам увеличение численности произошло даже в 2 раза [81].

На северокавказской окраине к 1917 г. в общей массе населения иноэтнический компонент (не восточнославянский) в структуре населения составлял 12,5 % [82], в районах, где издавна расселялись туземные общества или были поселены русскими властями в целях обеспечения землей и приобщения к мирному труду после окончания Кавказской войны, напротив, этот фактор имел многократное превосходство. Соотношение нарушилось лишь в северо-западной ее части в силу не зависевших в значительной степени от России обстоятельств. Завершившиеся на Северном Кавказе во второй половине ХIХ – начале XX в. демографические изменения привели к установ­лению преобладания в структуре населения “русского фактора”, или восточнославянского, достигшего здесь 75 % от общей численности всех народов, тогда как в Закавказье, в силу особенностей колонизации, только 6 % [83]. В общеимперском масштабе это преобладание было несколько ниже и составляло 65,5 % [84].

Восприимчивость туземных обществ к сепаратизму со временем ослабевала, как и влияние сопредельного мусульманского Востока. Ранее оно было заметнее и сильнее. Религиозная напряженность в связи с этим на Кавказе периодически обострялась и вызывала обеспокоенность у представителей русской администрации. В 1841 г. существовала, в частности, угроза восстаний из-за событий в Египте, где произошло массовое выступление против Турции, охватившее многие ее азиатские провинции.

В среде туземного населения, исповедовавшего ислам, распространялись слухи о близости того момента, когда произойдет победа “полумесяца над крестом”. Это находило отклик тогда у какой-то части мусульманского духовенства и даже старейшин, которые во время богослужений и на сходах заявляли: “Мы объединимся и вместе завоюем земли Дагестана, возьмем Астрахань, Дербент и Анапу, мы изгоним неверных с земель Ислама” [85]. Однако в дальнейшем такая зависимость становилась все менее заметной, и признаки российской идентичности мусульман Северного Кавказа обретали устойчивость. Доминирующей выступала по всему Северному Кавказу тенденция на признание подавляющим большинством горских обществ России своим отечеством, о чем свидетельствуют заверения в “горячей любви” к ней, делавшиеся неоднократно, что весьма показательно, в наиболее “трудные исторические моменты” [86].

Наблюдая сложные кризисные ситуации в мире, предвещавшие распад империй, автор общего обзора “Инородцы” в обстоятельном отечественном издании, включавшем, кроме того, в себя описание еще двух крупнейших универсалистских образований Австро-Вен­герского и Германского, в 1910 г. обратил внимание на следующее. Напротив, отмечает Л. Штернберг, среди российских мусульман “мы не видим никаких сепаратистских тенденций ..., все они проникнуты твердым убеждением, что только в единении со всеми народами России ... каждая народность обретет свое попранное право” [87]. Подметил он и то, что “происходившее сближение мусульман всех областей России преследовало интересы чисто духовные ..., в центре сближения опять-таки стояла Россия”. На основе изученных документов Л. Штернберг приходит к заключению, что “ни в один момент русской истории связь инородцев с Россией не была столь крепка духовно, как в годы освободительного движения” [88].

При изучении революционного противостояния в России 1905 – 1907 гг. М.Н. Покровский, одним из первых начавший внедрять классовый подход в историческую науку в 20-е гг. ХХ в., обратил внимание на следующее: “Польская и Финляндская революции … не были органически, тесной внутренней связью связаны с русской. Связь их с движением Центральной России была больше внешняя. С Кавказом мы попадаем в русло революционного течения, уже гораздо более органически связанного с русской революцией” [89]. Сделанное М.Н. Покровским наблюдение о неравномерности воздействия революционного первотолчка на окраинную периферию опиралось, судя по всему, не на схематическую заданность, основанную на абсолютизации так называемого интернационализма, а на вдумчивое сопоставление фактов в контексте происходивших в 1905 – 1907 гг. событий.

По горячим следам их развития эту органическую связь отмечали и представители народов Кавказа, в частности, на заседаниях Государственной Думы. В их выступлениях указывалось не раз на то, что “освободительное движение, идя из России, захватило светлыми волнами и … горы!” [90]. Это же влияние выделялось неоднократно и в рапортах ответственных за стабильность в крае чиновников разных уровней служебной иерархии. В них также признавалось, что “революционная пропаганда стала распространяться среди туземного населения, проникая даже в отдаленные от местных центров … аулы” [91].

Под воздействием получавших в России в той или иной степени признание революционных идей, привносивших в эпоху элементы привлекательной новизны, наметилось ослабление религиозного фанатизма и в тех районах, где он был после завершения Кавказской войны наиболее сильным [92]. Тем самым реальность как бы обнажала со всей очевидностью огромную значимость идеологического фактора в процессах государственной консолидации, особенно в зонах сложившихся в прошлом цивилизационных разломов. Не получал у горцев сколь-нибудь существенной поддержки и призыв “Кавказ для кавказцев!”, выдвигавшийся некоторыми представителями туземных политических группировок соответствующей направленности, главным образом в Закавказье [93].

Неплохо знавший край по роду деятельности в качестве корреспондента одной из местных газет, издававшихся в г. Владикавказе, С.М. Киров, полемизируя с В. Пуришкевичем, известным своими крайними взглядами в отношении окраин, выделил эту тенденцию, интегрированности в российское общегражданское сообщество, даже как определяющую. “Вы видите людей, – писал он в одной из публикаций в 1913 г., – глубоко и искренне расположенных к России, духовно вросших в русскую культуру, любящих русский народ” [94].

Но ряд горских и иных туземных обществ по-прежнему сохраняли предрасположенность к сепаратизму и иногда, при отсутствии многоплановых продуманных мер, намечалась даже тенденция расширения границ этого явления. Однако подтверждением состоявшегося гражданского приобщения служит, в частности, то, что сепаратизм на Северном Кавказе на рубеже XIX – XX в., несмотря на сложность положения в крае, не получил сколь-нибудь широкого распространения. Тенденция на признание в среде туземного населения России своим отечеством набирала силу.

Не произошло каких-либо изменений в российском интеграционном синтезе и в условиях нарастания революционного кризиса в 1917 г. Даже такой видный деятель националистической северокавказской зарубежной диаспоры как А. Авторханов, упоминавшийся уже в историографическом обзоре, вынужден был признать в изданной в 1990 г. книге “Империя Кремля”, что и после крушения монархической формы правления “… ни один из нерусских народов не заявил о своем выходе из состава … России” [95].

На том переломном для нее рубеже многие посланцы с Кавказа высказывались на различных съездах и совещаниях против обособления от “единого отечества … отдельных частей”, призывали “к спасению общей родины”, возрождению мощи армии и настаивали на мерах, способных “… остановить процесс разложения русской государственности”. Они заявляли о единстве “с русским народом и с другими народами, населяющими великую страну”, о наличии в этой связи “единого российского народа с единой целью” и об отсутствии после произошедших перемен “инородцев в России” [96]. Настрой на сохранение единства с ней, несмотря на существовавшие сепаратистские отклонения, как видно, был массовым и не подвергался, в отличие от политических объединений, конъюнктурным колебаниям.

На съезде народов в Киеве, например, в 1917 г. делегаты от окраин, в том числе и от мусульманских, высказывались только “… за федеративную связь всех народов и национальных групп” в составе России. Выработанная на основе этого заявления политическая платформа нашла широкую поддержку и на Кавказе [97]. Неоднократно подтверждалось, что и на Учредительном собрании избранники от мусульман, в соответствии с пожеланиями верующих своей конфессии, будут отстаивать, как и на предшествующих этапах, “для окраин федеративное устройство”, равно как и идеи автономии, “провозглашенной на всероссийском мусульманском съезде” и реализуемой в зависимости от условий в разных формах (национально-культурной и территориальной) [98].

Показательно в этом отношении и одно из обращений представителей духовенства к мусульманам Северного Кавказа в 1920 г. В нем, кроме призыва “... на основании Шариата, молиться Богу о сохранении здоровья Верховному правителю адмиралу Колчаку, генералу Деникину и за успех работы сыновей России, жертвующих собой для блага Родины”, содержалось побуждение единоверцев к “работе над восстановлением Великой России”. При этом напоминалось им следующее: “Дети наши наравне с русскими учились в русских школах. Двери российских высших учебных заведений, как военные, так и гражданские были открыты ... Россия для нас не мачеха, а любящая мать, и, помня это, мы должны довериться ей, ибо она поведет нас по правильному пути, как вела ... до сих пор” (в данном случае использовался стиль Корана, священной книги мусульман. – В.М.) [99].

В материалах, подготовленных в начале 30-х гг. XX в. для польской разведки, Б. Байтуган, один из последовательных сторонников идеи “горской независимости”, оказавшийся после завершения гражданской войны в эмиграции, дезинформировал, по сути, не только ее, но и общественное мнение на Западе об органической ненависти “масс ко всему, что русское” [100]. Непредвзятый разбор изложения в записке должен был бы и тогда вызвать сомнения в объективности подбора сведений и доказательств у добросовестных аналитиков из спецслужб, а тем более у современных представителей науки после ее публикации. В предисловии к ней и С.М. Исхаков, так или иначе, поддерживает версию “об извечной и всеобщей вражде горцев к русским” и достоверность приводимых в ее подтверждение фактов [101].

Непонятно почему без внимания остались сюжеты в тексте, где
Б. Байтуган не раз с сожалением отмечает отсутствие в среде националистической горской интеллигенции “крепко спаянной сепаратистской группы”, цельной идеологической доктрины и т.д. Не раз он сетовал на “недоверие масс” к тем, кто отстаивал необходимость создания на Северном Кавказе независимого государства. Весьма примечателен фрагмент о том, что все проходившие в условиях обострения кризисной ситуации в стране в 1917 г. горские съезды “… по существу не высказались за безоговорочное отделение от России”, который вступает в прямое противоречие с выводами, предложенными автором.

Б. Байтуган вынужден признать и то, что эти “съезды, подобно аналогичным собраниям иных народов (украинцев, грузин, армян, азербайджанцев и т.д.), выявили минимум сепаратистских тенденций” и избранные от народов делегаты на них настаивали, имея соответствующие полномочия, “только на федеративном переустройстве русского государства в его прежних границах, где горцы составляли бы отдельную территориальную единицу” [102]. По его же констатации впоследствии “идея горской независимости перестала быть вопросом актуальным, ибо перестала находить отголосок не только в стремлениях … народов … освободиться из-под владычества России, но даже и в самой горской эмиграции” [103]. Противоречивость версии показывает несостоятельность укоренившихся представлений об “извечной и всеобщей вражде горцев к русским”.

Вряд ли можно согласиться и с утверждениями, появляющимися в последние годы в публикациях экспертов “Горбачев-фонда” о том, что русские находились якобы “в постоянном и напряженном конфликте” с “… величайшей в мировой истории империей”, послужившим в конечном итоге “фундаментальной причиной” ее гибели [104]. Сожаления же по поводу “не сложившейся русской политической нации”, подобной “европейским нациям-государствам”, отсутствия “общерусского политического единства” и “культурной однородности” вызывают удивление. Они показывают не только незнание исторических реальностей, но и новейших альтернативных теоретических разработок, положения которых имеют подтвержденность. Современные этнополитические процессы в мире показывают, что будущее не за этнонациями, а за нациями согражданствами [105].

Это выявляется из прошлого России, все народы которой являлись государствообразующими и получали право на гражданство изначально [106]. Культура и язык играли при этом консолидирующую, а отнюдь не ассимиляторскую роль [107]. Подобные рассуждения полностью построены на абстракциях, весьма далеких оттого, что было на самом деле. Конфликты время от времени возникали, как показывает мировой опыт, и в государствах, обладавших сравнительной этнической однородностью. Между тем принцип “национальных государств на однородной этнической основе так нигде в мире и не реализован, даже в ходе большевистских преобразований в России, основанных на копировании опыта Запада [108].

Довод о том, что конфликт, вызванный “характером российского государства с XVI в. все более зримо “вследствие длительной территориальной экспансии” приобретавшим черты континентальной империи” привел лишь к отрицательным последствиям [109], является не более чем надуманным. Превращение России в полиэтнонациональную державу в преобладающей степени не основывалось на нарушениях справедливости, отвечало интересам всех народов и обуславливалось исторически. Конфликта между “русской этнической идентичностью и имперским государством” не существовало [110]. Даже З. Бжезинский признает, что “глобальное господство Америки в некотором отношении напоминает прежние империи” и не скрывает того, что это предполагает как затраты, так и очевидные выгоды [111].

В большинстве стран мира, и главным образом Западной Европы, процессы консолидации этносов в нации и государственно-политического их объединения протекали как бы вместе или были близки к совпадению. Если в первом случае происходило формирование, как правило, этнонаций, оказавшихся, как показывают события в современной Европе, весьма недолговечными, во втором – своего рода согражданства с признаками нации, но на полиэтнической основе [112]. Классификация политики России на Кавказе во второй половине XIX – начале ХХ вв. как “государственной национальной” [113] содержат заведомо ложные теоретические установки из утвердившихся в отечественной историографии под влиянием большевистской идеологии с 20 – 30-х гг. ХХ в. стереотипов.

Предпринятый ретроспективный анализ показывает, что российское сообщество народов, вопреки научным воззрениям Л.Н. Гумилева, не подпадает под параметры “суперэтнического” [114], так как этнической целостности в нем не было и вряд ли правомерно утверждение о наличии в России целостной этнической системы. Скорее всего, понятие “суперэтнос” возникло при обобщении опыта исторических реалий Запада и Востока. Однако этнические процессы Евразии, не исключая и Северный Кавказ, во многом не совпадают. Применительно к ним такое обозначение требует не только корректировки, но и уточнения других этнологических определений, либо даже их замены новыми терминологическими условностями.

К тому же возможности этнологии для описания всего спектра эволюционных преображений в развитии народов крайне ограничены. Проводя исследования преимущественно только с привлечением этнологических данных, Л.Н. Гумилев смог выйти, несомненно, на ряд перспективных концептуальных решений. Однако он не подвергал детальному анализу национальные и государственно-политические процессы и, следовательно, не принимал в расчет их взаимовлияния и, что тоже немаловажно, их переходные состояния. Эти пробелы могут быть восполнены только при помощи этнонациологического подхода, который как научное направление остается пока не освоенным.

Такой подход должен объединить данные этнологии и нациологии, что позволит различать специфику этнических и национальных фаз в развитии народов, соответствующие им уровни государственных оформлений, выделить при этом многообразие переходных состояний, определяющих во многом картину не только российской Евразии, но и всего мира. При этом народ может выступать исходя из исторических тенденций формирования и как этническая, и как территориальная общность. Первое измерение, как показывает современность, становится все более пережиточным, второе, – видимо, будет обретать все более решающее значение [115]. Этой реальности как раз и не осознают идеологи различных направленностей национализма. “Коренным” должен признаваться тот, кто не только имеет “давние истоки” или родился на той или иной территории, но и, проживая на ней, признает ее своей Родиной.

Государственная интегрированность туземного населения Северного Кавказа в российское общегражданское сообщество, несмотря на предель­ную противоречивость ее формирования и незавершенность на предшествующих этапах, как видно, была устойчивой. Неопределенность данного состояния подкреплялась остаточным цивилизационным тяготением к мусульманскому Востоку и, возрастающей с каждым периодом единства, ориентированностью на Россию. Эти обстоятельства, так или иначе, сказывались на ситуации в регионе и отражались в динамике ее развития.

Но этничность подвержена влияниям геополитических и цивилизационных условий, которые способствуют исторической кодификации. В границах Российской империи прослеживались две ее наиболее оформившиеся вариации: евразийская и российская. До недавнего времени внимание обращалось лишь на первую разновидность. Вторая тоже вполне подходит для соответствующей обобщающей классификации. В ее обозначении можно использовать и предложенную В.Б. Виноградовым понятийную условность (“российскость”). Те же, кто отрицает в развитии России до 1917 г., наряду с евразийством, наличие еще одной тенденции, невольно становятся в восприятии отечественного исторического процесса на позиции одномерности.

Отмеченные тенденции это не взаимоисключающие противоположности, а имеющие отличия направленности в формировании континентальной государственности. Они имели геополитическое (свои пространственные параметры) и цивилизационное (становление своего рода культурной общности) измерение. Существование евразийского и российского взаимодополняющих векторов в интеграционном процессе подтверждают, например, неоднозначные альтернативы, отчетливо проявившиеся при восстановлении былого единства державы после революционных потрясений 1917 г. В них прослеживалась как более прочная и устойчивая континентальная российская государственная сплоченность, так и не сложившаяся в нее в полной мере евразийская взаимоувязанность.

Таким образом, если в евразийской кодификации определяющую роль играли цивилизационные факторы, то российское сплочение являлось, прежде всего, государственно-политическим. Оно основывалось на постепенной интеграции не только восточного славянства, но и иноэтнического населения окраин в единую гражданскую общность и превращению его со всеми сложностями и противоречиями в неотъем­лемую составляющую полиэтнонациональной универсалистской палитры. Эти процессы, как видно, происходили и на Северном Кавказе во второй половине XIX – начале XX вв.

Из-за незнания России и специфики формирования ее окраинной периферии после 1917 г. было допущено смещение кодов этнонационального развития. Вследствие этого сдвиг произошел и в сторону евразийства, являвшегося до указанного рубежа лишь одной из тенденций в становлении российского государства, но отнюдь не преобладавшей. Укрепление евразийства произошло, на мой взгляд, лишь после 1917 г., в том числе в определенной степени в связи с реализацией идеи “интернационализма”, предполагавшей внешнюю солидарность на классовой основе. Однако успех этой реализации вызывался, как показывает непредвзятое осмысление фактов, наложением на существовавший уже внутри страны общегражданский полиэтнический синтез.

Именно благодаря этому как раз и удалось в тех условиях сохранить целостность складывавшегося на протяжении многих веков геополитического и цивилизационного пространства. Позитивный потенциал евразийства в этом отношении несомненен и его возможности до сих пор сохраняются. Однако это явление нельзя идеализировать, как это делалось в момент формирования представлений о нем в 20 – 30-ее гг. ХХ в. и на современном этапе развития научных знаний. Оно видоизменило складывавшийся государственно-политический баланс и направленность связанного с ним континентального взаимодействия. Из-за этого ранее сложившиеся связи постепенно переводились на иной уровень сплочения, что создавало предпосылки для их последующего разрыва.

Вместе с тем было допущено смещение и в сторону западноевропейских реалий со сложившимися идеалами национальных государств. Заимствовался также опыт колониальных империй, в которых устанавливались тоже более или менее прочные цивилизационные контакты, но при явной подавляющей роли культурно-религиозных ценностей метрополий. В колониальных империях, кроме того, отсутствовало континентальное геополитическое взаимодействие и общегражданское государственное срастание, происходившее в России.

Незнание особенностей России нельзя ставить в вину только тем, кто волею судьбы после кризисных событий в 1917 г. оказался у власти. Но оно предопределило их стратегические просчеты, обернувшиеся через несколько десятилетий распадом страны. Впрочем, незнание России было присуще тогда всем политическим силам, заявлявшим претензии на ее переустройство. Вызывалось это, не в последнюю очередь состоянием разработанности знаний о ней, ситуацией в исторической науке, которая не смогла к тому переломному моменту дать ответы на запросы эпохи.

Выделим из всего сказанного наиболее важные выводы. Россия исторически сложилась в континентальное универсалистское образование с сопредельными территориями. Взаимосвязанность российских окраин с центром была иной, чем в империях Запада. Они имели равноправный статус и не подпадали под колониальную типовую разновидность. Континентальное геополитическое взаимодействие и общегражданское государственное срастание в колониальных империях отсутствовало. Установившееся на северокавказской окраине административное разграничение было осуществлено путем транcформации сложившихся в прошлом реалий с учетом особенностей местностей. Важнейшие условия для этнического развития были выдержаны.

В начале XX в. существенно ослабло цивилизационное влияние сопредельного мусульманского Востока. Наметилось ослабление религиозного фанатизма в тех районах, где он был после завершения Кавказской войны наиболее сильным. Восприимчивость туземных обществ к сепаратизму стала менее выраженной. Под воздействием происходивших перемен границы этого явления постепенно сокращались. Российская ориентация играла для большинства местного населения все более определяющую роль.

В России происходило формирование не этнонаций, а нации согражданства, что проявилось и на Северном Кавказе к 1917 г. Россия формировалась и на этом направлении как полиэтническое сообщество, выходящее за ареалы компактного расселения русского народа. В интеграционных процессах проявлялись противоречия. Значительная часть этнических сообществ в конечном итоге приходила к признанию России своим Отечеством.

Заключение

В оценках геополитической миссии России на Кавказе должен учитываться эпохальный контекст, с наличием различных составляющих, влиявших на ее осуществление. В формировании их государственного единства не существовало одномерности. Государственное срастание с Кавказом соответствовало не только интересам русских, но и самих туземных народов. Впервые за многие века они получили спасительную для себя защиту от агрессий. В объединении значительной части Кавказа с православной империей огромную роль сыграл фактор веры.

Спасая сопредельные народы, Россия обретала нравственный потенциал. Он так же оказывал воздействие на интеграционный процесс. При укреплении позиций на Кавказе авторитет России имел большую эффективность, чем ставка на силу оружия. Интеграция местных народов в систему российских государственных отношений происходила как накануне, так и по ходу присоединения как государственно-политическая. Этот процесс в той или иной мере охватывал большинство иноэтнических сообществ. Расширение масштабов интеграции происходило не без противоречий, но в итоге оказывалось определяющим. В ходе присоединения и на последующих этапах достигалась полиэтническая континентальная стабилизация.

При объединении Евразии этноцентризму Россия противопоставила “идею единого Отечества”. Распространялась она и на Кавказ. Все народы официально признавались подданными. Россия признавалась Отечеством и была не только государственным образованием на полиэтнонациональной основе, но и идеей объединения. Достигалось оно не всегда мирными средствами, однако добровольная солидаризация оказывалась преобладающей. Проводившиеся Россией завоевания выступали частью общего геополитического стабилизационного процесса, происходившего в пределах Евразии.

Кавказская война, в которой Россия пользовалась поддержкой у туземного населения, несла огромные затраты и потери, была проблемой, при решении которой речь шла о потенциальных соотечественниках. Для зарубежных стран, предпринимавших вмешательство, Кавказская война являлась событием, не затрагивающим безопасность их граждан, а по большому счету и геополитические интересы. Оно лишь расширяло масштаб кровопролития.

Кавказскую войну необходимо воспринимать преимущественно как внутренний для региона и империи конфликт, а не внешний. Россия, оказавшись в эпицентре этнополитических предпочтений, на всех этапах не являлась посторонним участником этого затяжного регионального конфликта, так как напрямую затрагивалась судьба ее подданных. Геополитические и иные обстоятельства обрекали народы Кавказа на единство с Россией. Противостояние части горцев в ходе Кавказской войны не имело перспективы. Поддержка Шамиля и его сподвижников постоянно сокращалась. Российская политика выступала в качестве более сильной альтернативы.

Движение Шамиля, как и предшествующих имамов, не подпадает под критерии “национально-освободительной борьбы”. Это было проявление своеобразного сепаратизма на фоне происходившего на Кавказе и в северных его частях интеграционного процесса. Перед туземными обществами существовавшие исторические условия открывали перспективу выбора, от которого не в последнюю очередь зависела успешность усилий противоборствующих сторон в вооруженном конфликте.

Кавказская война явилась не только фактором длительного полувекового противостояния, но и государственного объединения под эгидой России другой более значительной части туземного населения. Этот процесс в последующую после ее окончания эпоху затронул и непримиримых. Отношение к вошедшим в состав России народам Северного Кавказа было такое же, как и ко всем остальным подданным. В основе преодоления сепаратистской обособленности лежал политический компромисс, предполагавший гражданское приобщение. Вплоть до 1917 г. оно не являлось всеобщим, предрасположенность к сепаратизму у части иноэтнического населения сохранялась.

Российская периферия утрачивала окраинные признаки, втягиваясь постепенно в совместное развитие с собственно русскими областями и губерниями. Она не подпадает под типологию колониальной. В России в отличие от европейских и азиатских империй этничность не подавлялась. Угрозы их самобытности не возникало. В обустройстве окраин существовала не только унитарная централизация, но и федерализация с самоуправлением иноэтнических общин. Адаты и мусульманские приверженности на Кавказе разрушению не подвергались.

По отношению к ним государство выполняло охранительные функции, обеспечивая сохранность этнокультурной самобытности, традиционных общественных устоев и религиозных идеологий. В Европе происходило формирование замкнутых этнонациональных систем с вполне определившимся распределением по тем или иным государственным образованиям. Этнонациональная система русского народа была открытой. Происходила интеграция не только восточного славянства, но и иноэтнических сообществ.

Связи межу народами Российской империи устанавливались отнюдь не насильственные. Происходившая на Северном Кавказе эволюция отношений бывших враждебных туземных сообществ с Россией, приводила к вытеснению элементов принуждения. Такие связи, присущие в прошлом всем без исключения имперским образованиям, в системе российских государственных отношений не преобладали, а устанавливавшиеся на начальных стадиях, – трансформировались в общегражданские.

Утвердившийся взгляд о существовании в России до 1917 г. исключительно насильственных связей не соответствует существовавшим историческим реальностям. Укрепление на Северном Кавказе восточнославянского присутствия способствовало преодолению разобщения и многовековой вражды туземных сообществ, их объединению и сплочению в пределах единого государства. Создались и предпосылки для формирования горской геокультурной общности. Интеграция способствовала установлению геополитического и цивилизационного равновесия в северокавказском регионе.

В формировании явления мухаджирства исключительную роль играл турецкий фактор. Выселение произошло из зоны традиционного влияния Османской империи. В переселение была вовлечена значительная часть туземного населения, не испытывавшая враждебности к России, а не только племена, не желавшие принять подданство. Выселение горцев относится к числу крупнейших геополитических неудач России. Страна теряла своих потенциальных соотечественников, способных приумножить ее государственную силу и экономическое благосостояние. Это трагедия не только тех, кто потерял свою историческую Родину, но и самой России.

На рубеже XX в. процесс формирования общегражданских связей обрел устойчивость, но завершения не получил. Интеграция в российское полиэтнонациональное государственное сообщество происходила неравномерно, что прослеживается по краю в целом и по различным народам. Устойчивую предрасположенность к сепаратизму сохранили те общества, которые формировались в значительной мере имамом Шамилем из непримиримых. Интегрированность туземных обществ не была всеохватывающей и полной.

В начале XX в. она тем не менее, несмотря на предель­ную противоречивость формирования и незавершенность на предшествующих этапах, проявлялась все больше. Неопределенность данного состояния подкреплялась остаточным цивилизационным тяготением к мусульманскому Востоку и, возрастающей с каждым периодом единства, ориентированностью на российский вектор. Эти обстоятельства сказывались на ситуации в регионе.

Интеграция в российское полиэтнонациональное государственное сообщество происходила неравномерно, что прослеживается по краю в целом и по различным народам. В кризисных для российской государственности ситуациях солидарности между горскими сообществами Северного Кавказа не замечалось. Однако возможности воздействия зарубежного мусульманского Востока на стабильность в крае не были еще полностью изжиты. В ряде нагорных районов сохранялся консерватизм к восприятию интеграционных импульсов.

В Российской империи, в отличие от других, происходило формирование согражданства с признаками нации, а не этнонаций. Вследствие этого политика России на Кавказе во второй половине XIX – начале ХХ в. не подпадает под классификацию “государственной национальной”. В западноевропейском варианте национального вопроса в России никогда не существовало. Устанавившееся в ее полиэтническом балансе преобладание консолидационной тенденции свидетельствует о сложившемся еще до 1917 г. союзе народов.

Склонность к отделению от России в начале ХХ в. не являлась преобладающей. Данная реальность получала выражение и при проявлениях в различных формах социального радикализма, когда происходило более устойчивое и масштабное взаимодействие горских и иных народов этой окраины с восточнославянским этническим массивом. Это позволяет с большей степенью достоверности судить о глубине протекавших в ее пределах объединительных процессов. Среди туземного населения Северного Кавказа сепаратизм даже в кризисные для империи периоды, не получал массовой поддержки.

Проведенное исследование делает очевидным, что историческое прошлое, как и современные принимаемые политические решения по региону, должны иметь человеческое измерение, а не классовое, партийное или какое-либо иное. Некоторые специалисты полагают, что России, так же как и зарубежным странам, проявляющим активность на Кавказе, “нужна нефть, геополитические выгоды и т.д.”. Конечно, это не мелочь, как не мелочь и судьба людей. России нужны, прежде всего, соотечественники, все, кто считает ее своей Родиной.


 
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.


Другие новости по теме:
  • … единая и неделимая Русь “разметнулась на полсвета”Ч.2
    После 1917 г. оно было ошибочно причислено к специфическому ответвлению украинского языка, а содержащиеся в нем русские языковые компоненты стали по незнанию относить на счет “русизмов”.

  • … единая и неделимая Русь “разметнулась на полсвета
    Как показали трагические события последних лет, значение объективных исторических познаний в судьбе народов нельзя недооценивать. Они не просто воссоздают во времени панораму минувшего, но

  • Что нужно России на Кавказе? Часть 2
    Кавказская война явилась следствием внутрирегиональных, в том числе и внутригорских противоречий. Отражением их являлась, в частности, государственно-политическая солидари-зация





  •  
      Объявления
     
     
     
     
     
     
      Популярные статьи
     
     

     
     
      Опрос
     
     
    Нужна ли подписка на новые статьи портала?

    Да, это было бы удобно
    Нет
    Не знаю, мне все равно



    Показать все опросы

     
     
     
    Главная | Регистрация | О нас | Реклама | Правила | Статистика | Контакты

    COPYRIGHT © 2004-2019 Southru.info All Rights Reserved