Юг России Инфо
 
 
 
Сделать стартовой  | Добавить в избранное
 
  Публикации
 
Логин: Пароль :     Регистрация на сайте | Напомнить пароль?
 
  Пресс-центр
 
 

Размещение
материалов
на сайте
 
 
  Карта юга России
 
 

 

Ложь в истолковании прошлого… 3 часть

Общество, Авторское

В.А. Матвеев

Ложь в истолковании прошлого…:
отзыв на книгу И.Я. Куценко
“Правда и кривда”. Нальчик, 2007.

 

Ложь в истолковании прошлого… 1 часть
Ложь в истолковании прошлого… 2 часть
Ложь в истолковании прошлого… 4 часть


Содержание
Аспект 3. “… Россия для всех одна родина…”
Аспект 4. “Наши! Кавказцы!”

Аспект 3
“… Россия для всех одна родина…”
Не вернувшиеся по разным причинам из эмиграции горцы в подавляю-щей массе не воспринимали Россию негативно. Сталкивавшиеся с ними неод-нократно были удивлены “теми симпатиями и той глубокой любовью, с кото-рыми черкесы …” относились к ней [134]. Редактор журнала “Мусуль¬манин” черкес Магомет-бек Хаджетлаше, подписывавший публикации псевдонимом “Мбх”, призывал: “Не забудьте…, что Россия для всех одна родина, и живущие в ней … должны быть братьями” [135]. Такая оценка отражала настроения мно-гих мухаджиров.
Находившийся в Турции в 1919 г. по поручению организаторов Горской республики, взявших курс на создание на Северном Кавказе самостоятельного государства, Хасан Хадзарат с недоумением сообщал из Стамбула в письме от 28 февраля занимавшему пост председателя в правительстве П.Т. Коцеву: “До-рогой Пшемахо! … Теперь кое-что о турецких черкесах... Как это ни покажется странным, они не относятся к России отрицательно, полагая, что нам ни в коем случае не следует ссориться с ней” [136]. М.В. Фрунзе, посетивший Турцию в 1921 г. в качестве чрезвычайного представителя украинской республики для за-ключения договора с правительством этой страны, проезжая через занятый чер-кесскими поселениями район, также столкнулся с подобными настроениями: “… все старики, помнящие Россию, вспоминают о ней с любовью” [137].
Пренебрегая такими фактами, широко отраженными в специальной лите-ратуре, И.Я. Куценко насаждает иные представления о прошлом: “Нельзя забы-вать, что в народной памяти также сохраняется старый антирусский психологи-ческий заряд – наследие Кавказской и гражданской войн” [138]. Заметим, что альтернативные исследования показывают его искусственный характер, сфор-мированный негативной организацией знаний о прошлом Отечества до 1917 г. И.Я. Куценко один из тех, кто принимает в этом активное участие и вносит свой вклад в разрушение России.
В исторической памяти И.Я. Куценко также видятся только мрачные то-на, влияние которых, безусловно, отражается на “национальном самосознании”. Касаясь этого, он считает, что определяющее значение имеет невозможность “… смириться со зверствами царских поработителей…” [139]. Из данного обоб-щения И.Я. Куценко выводит констатацию: “Естественно, что в сознании адыг-ского народа всегда жил и живет заряд ненависти к русским колонизаторам…” [140]. Обратимся к оценкам, существующим в исторической и художественной литературе XIX в., которые И.Я. Куценко, видимо, никогда не процитирует, способные формировать объективную историческую память.
Еще Н.М. Карамзин обратил внимание на незначительную долю силовой составляющей в формировании российских территориальных пределов. В пре-дисловии к “Истории государства российского” (1815 г.) он, в частности, при-звал: “... с любопытством читать предания народа, который смелостью и муже-ством снискал господство над девятою частию мира, открыл страны, никому дотоле неизвестные, внес их в общую систему географии, истории и просветил ... без насилия, … злодейств, употребленных другими ревнителями христианст-ва в Европе и в Африке, но единственно примером лучшего” [141]. Н.М. Ка-рамзин указал и на следующую особенность: “... государи московские ..., вос-становив Россию ..., не алкали завоеваний неверных ..., желая сохранять, а не приобретать” [142].
Этот вывод, сделанный около 200 лет назад, подтвердил современный американский историк Б. Елавич, но уже применительно к началу XIX в. По его утверждению, Россия после наполеоновских войн была единственной страной Европы, не имевшей намерений расширять свои границы, закрепив это серией международных договоров [143]. То, что “… Россия в пространстве своем не имеет … нужды в расширении”, в тот промежуток времени подтверждалось Петербургом неоднократно по дипломатическим каналам [144]. В эпоху завер-шения колониальных захватов и передела мира, обозначившуюся к середине XIX в., в Западной Европе получила довольно широкое распространение точка зрения, согласно которой решающим обстоятельством в образовании всех ви-дов государств являются завоевания [145].
Ф.М. Достоевский в этом объяснении не без основания увидел некие ци-вилизационные проявления: “Насильственное единение человечества – идея, еще от древнего Рима идущая и потом всецело в католичестве сохранившаяся”. В противовес этому великий писатель выделил такие черты “русского духа”, как “... человеколюбие, всеединящее его стремление…” [146]. Н.Я. Данилев-ский, сопоставляя отечественные и европейские несхожести в формировании геополитических пространств, в 1869 г. в свою очередь заметил: “… все пока-зывает … Россия … не завоевательная держава, … она большею частью жерт-вовала своими очевиднейшими выгодами, самыми справедливыми и законны-ми…” [147]. Никакой исторической вины России не существует.
У И.Я. Куценко и на этот счет противоположное мнение: “XIX век – эпо-ха интенсивных колониальных завоеваний, завершения передела мира между тогдашними могущественными государствами-хищниками. Россия внесла свою немалую лепту в этот общемировой процесс”. Вместе с тем “расширение гра-ниц империи…” он относит исключительно к завоеваниям и сравнивает с “под-вигами конкистадоров” [148]. Здесь видна явная нестыковка с тем, что было на самом деле и с классическими произведениями иного рода, отражавшими дей-ствительность.  
Приведем и другие свидетельства прошлого, которые, по всей видимости, также должны подпадать под заключение И.Я. Куценко о “неубедительности” выдвинутых В.Н. Ратушняком и его школой положений к концептуальному пе-реосмыслению обстоятельств формирования Российской империи и особенно-стей ее политики на окраинах отечественного Востока. О наместничестве М.С. Воронцова на Кавказе в 40-е – начале 50-х гг. XIX в. остались такие воспоми-нания: “Он правил … так, как будто бы этот край был его родиной. Благо и сча-стье туземного населения были главною целью его забот…” [149]. Не забыто оказалось и то, что для него не существовало различия “… между интересами России и интересами этой окраины”. А “главный интерес России” М.С. Ворон-цов видел в необходимости связать с ней “… новых подданных нерасторжимы-ми узами” [150].
В очерке “Грузины”, опубликованном в оппозиционном сборнике в 1910 г., З. Авалов, опираясь на знание истории края, подтвердил, что в данной оцен-ке отражено “преобладающее настроение” [151]. Может это относится к узкому периоду и является исключением? Но наличие преимуществ по сравнению с теми же западноевропейскими и иными стандартами в подходах к управлению на российских окраинах признавалось в свое время за границей.
В политике двух крупнейших империй на Востоке О. Бисмарк, выдаю-щийся политический деятель Германии, много сделавший для ее объединения во второй половине XIX в. в период своего канцлерства, при сравнении устано-вил следующие различия: “Англичане ведут себя в Азии менее цивилизованно, чем русские; они слишком презрительно относятся к коренному населению и держатся на расстоянии от него… Русские же, напротив, привлекают к себе на-роды, которые они включают в империю, знакомятся с их жизнью и сливаются с ними” [152].
Посетивший Кавказ в 1914 г. английский путешественник отец Гарольд Бэксон, бывавший до этого неоднократно в колониях Британской империи, с восхищением отмечал: “Русские сделали в Грузии за последнее столетие … де-ло огромного масштаба. Благодаря миру и порядку, которые они ввели в стра-не, население умножилось, культура развилась, выросли богатые города и селе-ния” [153]. Многоопытный священник, знакомый не понаслышке с практикой владычества западных держав на Востоке, не упустил из виду и такую особен-ность проводимой на российских окраинах политики: “Русские чиновники ни-когда не проявляют в отношении туземцев той надменности и презрения, какие являются характерной чертой британских чиновников в наших колониях; рус-ская природная доброта и радушие дают им возможность быть на совершенно равной ноге с грузинами, что не только не роняет, а наоборот, увеличивает пре-стиж русской власти” [154].
Отсутствие дискриминации подтверждали и находившиеся на император-ской службе представители местных народов, заявлявшие, что для них “русские более чем родные”, так как “не делают разницы” между ними и собой [155]. Различные по происхождению источники, таким образом, говорят об одном и том же. Хотелось бы посоветовать И.Я. Куценко соотнести с отраженной в них реальностью свое высказывание о том, что “… Россия начала XX века была единственной в цивилизованном мире страной, в которой сохранялся самый дикий, несуразный пережиток – неограниченная царская власть” [156].
Неудобных же фактов в науке не бывает и им необходимо дать объясне-ние. К тому же они не единичны. Неужели руководствуясь “единственно вер-ной методологией” их можно также причислить к категории “буржуазных” и соответственно не принимать во внимание? Несколько фактов никак нельзя объявить исключением: они указывают на наличие тенденции, нуждающейся в исследовании. Исторический процесс многомерен и в нем, разумеется, всегда существуют иные тенденции, варианты развития.
Но И.Я. Куценко сам призывает ценность “исторических сочинений” оп-ределять по тому, насколько авторы “… адекватнее, точнее изображают и оце-нивают … противоречия минувших времен, в первую очередь основные, по-следствия их разрешения…” [157]. Отобразим для уважаемого коллеги в этой связи и итоги российской политики на Северном Кавказе, причем в драматиче-ский, переломный для Отечества период, проясняющие ее подлинное содержа-ние в имперский период.
В обращении представителей духовенства к мусульманам Северного Кавказа в 1920 г., кроме призыва “... на основании Шариата, молиться Богу о сохранении здоровья Верховному правителю адмиралу Колчаку, генералу Де-никину и за успех работы сыновей России, жертвующих собой для блага Роди-ны”, содержалось побуждение единоверцев к “работе над восстановлением Ве-ликой России” [158]. При этом напоминалось им следующее: “Дети наши на-равне с русскими учились в русских школах. Двери российских высших учеб-ных заведений, как военные, так и гражданские были открыты… Россия для нас не мачеха, а любящая мать, и, помня это, мы должны довериться ей, ибо она поведет нас по правильному пути, как вела … до сих пор” [159].
Хотелось бы спросить у И.Я. Куценко, как эти свидетельства для дости-жения объективности можно обойти без налета “… предвзятости, неубедитель-ности”? Для любого представителя исторической науки, занимающегося про-фессионально изучением процесса установления государственного единства России и Северного Кавказа, ответ, безусловно, очевиден. Утверждение И.Я. Куценко, что в Российской империи “… было официально установлено для всех нерусских оскорбительное прозвище “инородец” [160], является проявле-нием неосведомленности.
Не основано на знаниях реальности и уточняющее предшествующее вы-сказывание дополнение “… славяне тоже относились к категории национально неполноценных” [161]. В другом месте И.Я. Куценко, руководствуясь устарев-шими представлениями, еще больше сгущает краски: “… в Российской импе-рии … единственно легитимным являлся один народ – русский… Великорус-ский шовинизм был одним из отвратительнейших проявлений тогдашней госу-дарственной идеологии и социальной практики” [162]. Данные суждения отра-жают хорошо известные штампы историографии советского периода и не опи-раются на какие-либо источники. Впрочем, отмеченный недостаток относится не только к разъяснениям терминов. Он, к сожалению, заметен во всех приве-денных “доказательствах” в полемике с В.Н. Ратушняком [163].
Восстановим исторический фон употребления термина “инородный”. В толковом словаре В.И. Даля он поставлен в тесную взаимосвязь с понятием “край”, интерпретируемом как “предел, рубеж, сторона…”. Замечены в нем и другие содержательные наслоения. Так обозначалась в середине XIX в., когда производился сбор сведений для обобщения и последующего издания, “земля, область и народ…”. В. Даль выявил в указании “край” и отображение смысла “местный, туземный…” [164]. Эти оттенки отражали языковую реальность изу-чаемой исторической эпохи и учтены в предложенной расшифровке термина.
В соответствии с этой данностью употребляется термин “туземный”, ко-торый В. Далем раскрыт как “… местный, относящийся до известной … мест-ности”, а производное определение “туземец” сопровождено разъяснением “… здешний, тамошний уроженец, природный житель страны, о коей речь” [165]. С ним, судя по всему, тесно связано было противопоставление “иноплеменный, инородный…”, характеризовавшего принадлежность “… к другому племени, роду” [166].
Показателен тот факт, что все служившие в годы Первой мировой войны в Кавказской Конной Туземной Дивизии добровольцы от всех народов края, со-гласно воспоминаний входившего в ее командный состав А.Л. Маркова, с гор-достью воспринимали ее название. Конкретизация “туземная” им вовсе не каза-лась унизительной и излишней [167]. В один ряд с ней поставлено и употреб-лявшееся в лингвистическом обиходе Российской империи выражение “ино-верный…, иноверец…”, которое указывало на “… учение и обряды … не гос-подствующего … исповедания, веры…” или принадлежность к иной вере [168].
Эти понятия, как видно, не имели дискриминирующей и унизительной нагрузки, приписанной им в советский период. Они в свое время широко ис-пользовались учеными и в статистике, опиравшейся на данные отечественной науки [169]. Даже в оппозиционном издании 1910 г. автор общего обзора “Ино-родцы”, допускавший, как и все участники сборника, высказывания о России с оттенками негативизма, выделил применявшийся на практике термин в назва-нии, указав на необходимость его этнографического понимания. В конкретиза-ции Л. Штернберга утверждается, что в данном языковом символе отражены “… группы народов, либо совсем чуждых, либо только в очень незначительной степени приобщившихся к европейской культуре” [170].
Следует пояснить, что восточное славянство официально и на уровне массового самосознания воспринималось до 1917 г. как нераздельное сообще-ство, украинцы и белорусы к инородцам не причислялись. После восстановлен-ного единства в середине XVII в., восточнославянское этническое поле функ-ционировало вполне солидарно. Северокавказский край, становление специфи-ческих региональных черт которого во второй половине XIX – начале XX в. продолжалось, не являлся исключением. К русскому народу относили “… из-вестные племена и народности, объединенные общностью нравов, верований, преданий…” [171]. Именно в свете этих представлений украинцы и белорусы в качестве инородцев не рассматривались. Поэтому при проведении переписи в Российской империи 1897 г. они статистически не выделялись [172].
При выборах в Государственные Думы в начале XX в., например, “укра-инские губернии” по действовавшим в связи с этим законам, основывавшимся на предшествующих, не рассматривались как “национальные”. Количество представителей от них увеличивалось даже тогда, когда по разным причинам уменьшалось от иноэтнических периферийных районов [173]. Отнесение укра-инцев к “недержавным национальностям” является ошибочным [174]. Такого разделения в сложившейся отечественной практике управления вообще не су-ществовало. К инородцам же относили всех подданных “неславянского племе-ни”. Они пользовались “особым правом управляться и судиться по своим обы-чаям, своими выборными…”, имели ряд других льгот и послаблений, в том числе и в исполнении фискальных повинностей [175].
Для И.Я. Куценко приемлемы, судя по всему, только мрачные тона в ото-бражении прошлого до 1917 г. На них он явно не скупится. В одном из описа-ний он, в частности, употребляет такие характеристики: “Для влачивших жал-кое существование, вымиравших малых народов старая Россия пусть была не “тюрьмой”, а концентрационным лагерем для военнопленных, презираемых и угнетаемых. Ее правительство и высшие слои, присоединив их, за всю историю никогда ничего доброго для них не сделали, но фактически выступали только в роли надзирателей и съемщиков налогов…” [176]. Оскорбительные выражения в отношении горцев оставим на совести И.Я. Куценко. Они употребляются в разных сочетаниях и вряд ли придают научность полемике. Для И.Я. Куценко заметим, что фольклор, в том числе зафиксированный в источниках, позволяет воспроизвести не менее грубые высказывания в отношении русских. Однако это далеко не показательный срез в формировавшихся связях.
Дискриминации же в системе государственных отношений, как это было во всех иных имперских образованиях мира, в России не существовало [177]. Изъяны в российской политике порождались субъективными просчетами, об-щая линия оставалась неизменной. Не случайно, как подметил В.В. Шульгин, “окраины, населенные так называемыми “инородцами”, иногда больше ценили Россию, нежели природные русские” [178]. Отношение к ним как к таким же подданным выдерживалось, несмотря на отклонения и наблюдавшиеся попытки “создать однородную империю”, и при последнем российском монархе.
Неплохо знавший край по роду деятельности в качестве корреспондента одной из местных газет, издававшихся в г. Владикавказе, С.М. Киров, полеми-зируя с В. Пуришкевичем, известным своими крайними взглядами в отношении окраин, выделил тенденцию интегрированности в российское общегражданское сообщество как определяющую. “Вы видите людей, – писал он в одной из пуб-ликаций в 1913 г., – глубоко и искренне расположенных к России, духовно вросших в русскую культуру, любящих русский народ” [179].
Не произошло каких-либо изменений в российском интеграционном син-тезе и в условиях нарастания в 1917 г. революционного кризиса. А. Авторханов, упоминавшийся уже в одном из обобщений, вынужден был признать в издан-ной в 1990 г. книге “Империя Кремля”, что и после крушения монархической формы правления “ни один из нерусских народов не заявил о своем выходе из состава … России” [180]. На том переломном для нее рубеже многие посланцы с Кавказа высказывались на различных съездах и совещаниях против обособле-ния от “единого отечества … отдельных частей”, призывали “к спасению об-щей родины”, возрождению мощи армии и настаивали на мерах, способных “… остановить процесс разложения русской государственности”. Они заявляли о единстве “с русским народом и с другими народами, населяющими великую страну”, о наличии в этой связи “единого российского народа с единой целью” и об отсутствии после произошедших перемен “инородцев в России” [181].
Настрой на сохранение единства с ней, несмотря на существовавшие се-паратистские отклонения был массовым и не подвергался, в отличие от поли-тических объединений, конъюнктурным колебаниям. На съезде народов в Кие-ве, например, в 1917 г. делегаты от окраин, в том числе и от мусульманских, высказывались только “… за федеративную связь всех народов и национальных групп” в составе России. Выработанная на основе этого заявления политиче-ская платформа нашла широкую поддержку и на Кавказе [182].
Заверение И.Я. Куценко о том, что “… самодержавным Петербургом ка-ких-либо дотаций или субвенций, направляемых на улучшение положения вас-салов-инородцев, не выделялось никогда” [183], также опровергается фактами. Они указывают на отсутствие “тягот” в Российской империи для иноэтниче-ских сообществ, повторявших “общий почерк колониального надругательст-ва…” [184].
Особенностью фискальной системы на Северном Кавказе, также как и на других окраинах России, было то, что в ней отсутствовали существенные раз-личия по этнической принадлежности, напротив, основная масса русского на-селения выплачивала более высокие налоговые повинности. Исключение суще-ствовало только для казачества, которое было полностью освобождено от них [185]. Но существовавшая необходимость приобретать военную амуницию за свой счет нивелировала, по сути, данное преимущество. Это подтверждено и специальными исследованиями Д.С. Бабичева, предложившим учитывать сна-ряжение с опорой на свои собственные силы наряду с другими обстоятельства-ми в социальной характеристике положения военно-служилого сословия в Рос-сийской империи [186]. Представители казачества в 1917 г. свои привилегии называли фиктивными, так как отбывание воинской повинности “… на полном своем иждивении” тяжелым бременем ложилась на их хозяйства [187].
В отличие от фискальных систем в зависимых странах Запада и сложив-шейся там практики перераспределения колониальных богатств в пользу мет-рополии, на российских окраинах взимаемые налоги шли на обеспечение функ-ционирования государственных структур, но при их помощи не происходило поддержание более высокого жизненного уровня русского населения, ни тем более его обогащения. Экономические и политические привилегии предостав-лялись, в том числе, высшим феодальным сословиям местных народов, а не только различным категориям государственных служащих (офицерам, чинов-никам и др.). Вследствие этого, на российской иноэтнической периферии прин-цип к “безубыточному владению … окраинами” не выдерживался [188].
В результате разнообразных послаблений стремление к этой цели  в Рос-сии оказывалось нереализованным и на них производились огромные затраты [189], возлагавшиеся на имперскую казну. Население центральных губерний, или собственно Великороссии, вносило средств для бюджетных затрат на функционирование государства, в целом, на 59 % больше, чем окраины импе-рии. Кроме того, из его людских ресурсов происходило в преобладающей сте-пени пополнение вооруженных сил страны [190]. В 1893 г. на самом высоком правительственном уровне в Петербурге в очередной раз о Кавказе, в частно-сти, было сказано, что он “… принадлежит к числу богатейших областей … отечества, между тем в финансовом отношении ничего не приносит государст-венному казначейству, кроме ущерба” [191]. Об этом, естественно, было из-вестно и на местах [192]. Но представители русской власти в крае продолжали поддерживать сложившуюся ситуацию в сборе налогов.
Однако, не только Кавказ, но и все другие окраины России, прежде всего восточные [193], находились на дотациях и в них постоянно производились ог-ромные вложения за счет перераспределения средств из центральных областей империи. Проводя инспектирование вошедших в состав России только во вто-рой половине XIX в. районов среднеазиатского края, граф Пален среди дости-жений проводившейся политики выделил уменьшение “налогового бремени, не имеющем аналогов нигде на Востоке, включая британские владения” [194]. В его отчете отражены в качестве важнейших и такие перемены: “Русское завое-вание Туркестана принесло огромное облегчение для большей части простых людей. Рабство … уничтожено, со смертной казнью и телесными наказаниями покончено…” [195]. Казахское население в Степном крае и в местах традици-онного компактного расселения выплачивало в начале ХХ в. повинности в 5,4 раза меньше сибирских казаков и более чем в 2 раза – русских крестьян [196].
По сравнению с ними даже мусульмане Казанской губернии, включенной в состав России еще в XVI в., вносили пошлины и исполняли обязанности в значительно меньших размерах. Они относились к категории государственных крестьян и не знали крепостного права. Д. Ливен с удивлением, проводя сопос-тавления с другими империями, описывает реальность, “… когда русский по-мещик не мог иметь крепостных-мусульман, в то время как многие татарские дворяне – причем некоторые из них оставались мусульманами – могли владеть русскими крестьянами”  [197]. В сочетании с этими фактами дополняющее не-гативную информацию указание на насаждение помещичьего землевладения на Северном Кавказе будет уже выглядеть не столь удручающе.
И.Я. Куценко о российской политике до 1917 г. пишет: “И царский режим остался верным в своей поработительской сущности: на Северном Кавказе … обрек покоренное силой оружия местное нерусское население на тяготы” [198]. В другом повествовании он сетует на то, что “… местные инородцы … были обложены государственными податями…” [199]. Ссылки на архив (ГАРФ) в данном случае не служат доказательством, так как содержащиеся в приводимых документах сведения не позволяют делать однозначных выводов. В каких госу-дарствах население не платит налогов и не несет никаких повинностей? Такого не бывает, это утопия. К тому же другие источники показывают, что взимав-шиеся налоги на Северном Кавказе во второй половине XIX – начале XX в. не покрывали даже расходов казны на управление [200].
А при введении русского управления в только что покорившихся общест-вах Дагестана в 1860 г. Главным штабом Кавказской армии было предусмотре-но даже освобождение всех народов края “от взноса податей на три года во внимание к разоренному войною состоянию их” [201]. Такая мера, тем не ме-нее, не являлась исключением и на первое время распространялась на разных этапах на все туземные общества на Кавказе, принимавшие подданство России [202]. А для горцев и тюркских обществ, расселенных в нагорной полосе Се-верного Кавказа, “с учетом их нужды”, особыми распоряжениями налоговые повинности удерживались на низком уровне [203].
“С учетом недостаточности материальной” налоги были установлены, в частности, и для населения Ингушского округа горского участка Терской об-ласти, как разъяснялось в соответствующих документах, “на покрытие расхо-дов казны по управлению” [204]. Как видно, проживавшие в нагорных и рав-нинных районах края туземные общества платили подати не одинаково: там, где обеспеченность землей существенно отклонялась от нормы, они были в 2 – 2,5 раза меньше [205]. Фискальные льготы иноэтническим сообществам пре-доставлялись иногда и в более существенных параметрах.
Поселенные в пределах Северного Кавказа армяне, например, получили освобождение “… от государственных податей и службы на 10 лет, а от дачи рекрут и складочных на них денег вечно” [206]. Становление налоговой систе-мы в крае в основном произошло в ходе фискальных нововведений в 1864 – 1868 гг. [207]. В 1900 г. в практику взимания налогов были внесены изменения, по которым отменялась подымная подать [208]. Все остальные налоговые сбо-ры и повинности в пользу казны, а также государственная оброчная подать и поземельный налог были оставлены.
Возлагались они преимущественно на крестьянские массы [209] и были для них в 6 раз больше, чем для частных владельцев. Кроме того, на крестьян-ство приходилось 66 % земских сборов, а на частных владельцев – только 34 % [210]. Различия в показателях предопределяются численностью социальных групп. Впоследствии предпринимались меры для устранения данного разрыва и установлению равномерного распределения налоговых платежей. При их раз-работке представители русской власти стремились “… внести в податное обло-жение края необходимую справедливость” [211].
Дискриминацию И.Я. Куценко усматривает и в том, что на горцев возла-галось исполнение натуральных повинностей [212]. Данное утверждение также оторвано от реальности. Аналогичные повинности несли русские общины. В горских обществах они были направлены “… на постройку школ, мечетей, хлебных магазинов, горских судов” и другие нужды [213]. В архивном свиде-тельстве “беспрекословно подчинялись … необходимости” отбывания нату-ральной повинности просматриваются все же другие мотивы, а не “страх”, как кажется И.Я. Куценко [214].
С. Эсадзе уплату установленных податей “… повсеместно с чрезвычай-ной аккуратностью, в назначенные сроки и совершенно безнедоимочно…”, на-против, считал “… доказательством прочности правительственной власти и проникшего в умы горцев сознания в бесповоротности слияния их с остальны-ми подданными империи” [215]. Как было также замечено австрийской школой нациологии в начале ХХ в., “воинская и налоговая повинности служат сущест-веннейшими признаками подданства” [216].
И.Я. Куценко, отстаивая версию давления “страха” как важнейшего усло-вия уплаты налогов туземными обществами и несения ими повинностей, в под-тверждение приводит всего лишь одну фразу: “Попробовали бы они не подчи-ниться!” [217]. Между тем данное утверждение не соответствует действитель-ности. К разряду предположений, не обоснованных фактами, следует отнести и такой фрагмент в контексте соответствующих размышлений: “Вероятнее всего, налоги выплачивались, как это делалось при недоимках в России, изъятием … поголовья скота. Могло изыматься и какое-то имущество” [218]. Формулировки говорят сами за себя. Не подкреплено источниками и утверждение И.Я. Куцен-ко о том, что якобы были “… в аулах впавшие в порабощение, бедствовавшие люди…” [219]. В этом также нельзя заметить дискриминации по этническому признаку, так как социальная дифференциация была характерна и для русских деревень.
И.Я. Куценко пишет: “Сколько и что именно было отнято у горцев? Эта грустная статистика навсегда осталась в графе «Историческая тайна»” [220]. Но такой же вопрос правомерно поставить и в отношении русского населения, под-вергавшегося набегам, а впоследствии вкладывавшего наибольшее количество средств для поддержания империи, обеспечивавшей державный приют и защиту народам, входившим в ее состав. Игнорирование этого есть ни что иное, как по-пытка использования двойных стандартов.
На абстракциях от исторического контекста основываются и демографи-ческие описания. Не подкрепляя их какими-либо расчетами, И.Я. Куценко отме-чает, что “… задавленные поборами, нищетой, болезнями, адыгские племена стали вымирать” [221]. Данное утверждение, также без ссылок на источники, он расширяет в другой части книги: “Накануне 1917 г. … в адыгейских аулах смертность значительно превышала рождаемость. Перед местными народами маячила вполне реальная, обыденная опасность вымирания” [222]. На предпо-ложениях И.Я. Куценко основывается и вывод: “Самодержавие преступно пре-секло естественный процесс развития самобытного народа. Если бы не учинен-ный им бесчеловечный погром, сегодня на склонах Эльбруса, Западного Кавказа проживала бы черкесская нация численностью до 10 миллионов человек” [223].
Но все расчеты, основанные на источниках, показывают положительную динамику роста численности населения на Северном Кавказе после вхождения в состав Российской империи. Общая численность населения со второй поло-вины ХIХ в. до 1917 г. возросла в 3,5 раза, тогда как в Сибири в 2,4, в Новорос-сии (ныне в значительной мере юг Украины) – в 2,2; а в центре России – всего в 1,2 [224]. Более высокий прирост населения на Северном Кавказе, по сравне-нию с другими окраинами, подвергавшимся не менее интенсивной восточно-славянской колонизации, обуславливался в немалой степени за счет естествен-ного прироста туземного населения.
В российских государственных пределах оно сохранило территории тра-диционного расселения и свою самобытность. Для консолидации и дальнейше-го развития этничности установились более благоприятные условия. Важней-шим показателем этого, как установлено упомянутой уже австрийской школой нациологии, является рост народонаселения [225]. По подсчетам Ф.П. Тройно, этот рост был выше, чем в среднем по стране за тот же период, а по отдельным этническим группам увеличение численности произошло даже в 2 раза [226]. Укрепление на Северном Кавказе русского или восточнославянского присутст-вия способствовало преодолению разобщения и многовековой вражды тузем-ных сообществ, их консолидации и объединению в пределах единого государ-ства.
По прогностическим расчетам демографов, если бы не агрессивные втор-жения (набеги), не потери в войнах, периоды революционной ломки и другие неблагоприятные обстоятельства для страны, численность русских достигала бы в настоящее время более 450 миллионов.  Кубанские ученые А.М. Аврамен-ко, О.В. Матвеев, П.П. Матющенко, В.Н. Ратушняк верно заметили, что цифра “10 миллионов” могла бы иметь косвенное подтверждение, если в странах, куда направлялись переселенцы с Северного Кавказа, их диаспоры достигали хотя бы несколько миллионов. Но такой численности нигде не зафиксировано. Ну а предположения без соответствующих подтверждений, достоверными признаны быть не могут. Подведем итоги.
•    Принудительные связи, присущие в прошлом всем без исключения имперским образованиям, в системе российских государственных отношений не преобладали, а там, где они устанавливались на на-чальных стадиях, со временем заменялись общегражданскими.
•    Формирование их происходило уже при попадании тех или иных иноэтнических сообществ в сферу действия государственного поля России и продолжалось на последующих этапах. Отношение к во-шедшим в ее состав народам было такое же, как и ко всем осталь-ным подданным.
•    Россия исторически сложилась в континентальное универсалист-ское образование с сопредельными территориями. Взаимосвязан-ность российских окраин с центром была иной, чем в империях За-пада. Они имели равноправный статус и не подпадали под колони-альную типовую разновидность.
•    В начале XX в. восприимчивость туземных обществ к сепаратизму стала менее выраженной. Под воздействием происходивших пере-мен границы этого явления постепенно сокращались. Российская ориентация играла для большинства местного населения все более определяющую роль.

Аспект 4
“Наши! Кавказцы!”
По представлениям И.Я. Куценко признание России отечеством народами иноэтнических окраин произошло лишь вследствие Октябрьской революции и тех перемен, которые были вызваны этим событием. Но это также не соответ-ствует действительности. Тенденция на признание подавляющим большинст-вом горских обществ России своим отечеством по всему Северному Кавказу существовала и до 1917 г. Об этом, в частности, свидетельствуют заверения в “горячей любви” к ней, делавшиеся неоднократно, что весьма показательно, в наиболее “трудные исторические моменты” [227].
Широкое распространение при их возникновении получали проявления преданности верховному правителю России как своего рода символу государ-ственно-политического единства. Ходатайства о выражении “верноподданни-ческих чувств и всеподданнейших поздравлений” императору в огромном ко-личестве поступали наместнику от чеченского, ингушского и дагестанского на-родов и в связи с трехсотлетним юбилеем династии Романовых, торжественно отмечавшимся в России в 1913 г. [228].
В телеграфном сообщении военному министру 20 февраля начальник Терской области изложил такие подробности о восприятии его в крае: “По слу-чаю трехсотлетия царствования дома Романовых … поступили ходатайства…” от всех инородческих “… групп населения Терской области…” [229]. В посла-нии отмечалось в этой связи, что  “от представителей чеченского народа” исхо-дило пожелание “… установить обложение денежным сбором всего чеченского населения … на образование особого фонда на развитие просвещения чечен-ского народа…”, упоминалось также о намерении ингушей “… собрать средст-ва по подворной раскладке на постройку мужской гимназии…” и т.д. [230]. На поступившем 10 марта 1913 г. поздравлении “… от населения Дагестана” Ни-колай II оставил надпись: “верю в искреннюю преданность дагестанцев престо-лу” [231].
Такие же резолюции налагались и на другие обращения к монарху по случаю юбилея от туземных сообществ Северного Кавказа, содержание пере-писки по этому поводу широко освещалось в прессе. В Санкт-Петербург “на юбилейные торжества” были приглашены делегации от народов края, команди-рование их обретало массовую поддержку и имело характер в соответствии с традициями публичного волеизъявления. Происходившая подготовка обсужда-лось на аульных сходах и непосредственно поддерживалось мусульманским духовенством всех уровней, в том числе низшим звеном, муллами, имевшими тесный контакт с общинами верующих. От народов Северного Кавказа “госу-дарю-императору” и его близким преподносились подарки [232].
В отчетном послании царю, граф И.И. Воронцов-Дашков сообщал, что на Кавказе “празднование … прошло по всем, даже глухим уголкам … с таким ис-тинно высоким подъемом  патриотических чувств…”, вследствие чего, по его мнению, не должно оставаться сомнения в безграничной благодарности кавказ-ского населения венценосным вождям России за приобщение … под сень Рос-сийской державы” [233]. Вместе с тем некоторые эффендии и муллы, например, в Кубанской области продолжали возбуждать население против нее, “… суще-ствующего строя … и правительства”. Они всячески стремились поддержать вражду к русским  там, где она еще существовала, и вели для этого соответст-вующую пропаганду [234].
Интегрированность в российское полиэтническое сообщество, равно как и незавершенность этого процесса в среде туземного населения края, со всей наглядностью вскрывалась и при появлении для империи внешних экстремаль-ных обстоятельств на рубеже ХIХ – ХХ в. Так, с началом русско-японской вой-ны в 1904 г. областные правления Кубанской, Терской и Дагестанской областей после получения уведомления от главнокомандующего Кавказской армией, до-пускавшего возможность формирования горских полков, незамедлительно до-вели разрешение до сведения всех старейшин с просьбой собрать полные сходы и приступить к набору тех, кто хотел бы постоять за отечество [235].
Несмотря на то, что мусульмане Северного Кавказа ранее не подпадали под закон о всеобщей воинской повинности, выплачивая взамен лишь неболь-шой налог, и соблюдалась, как и прежде добровольность комплектования ту-земных подразделений, на сборные пункты только в Кубанской области, по подсчетам А.Д. Вершигора, желающих служить прибыло в 1,5 раза больше, чем требовалось, хотя в аулы направлялась предварительная разнарядка [236]. Бы-стро была организована ингушская сотня [237]. В комплектовавшиеся в Даге-станской области соединения записалось немало добровольцев и из нагорных селений [238].
Воззвание о начале войны на Дальнем Востоке разъяснялось муллами на арабском  языке во время проповедей в мечетях. Некоторые из них вели также соответствующую агитацию, пробуждая патриотические чувства в массах, или молились со своими прихожанами за успех русского оружия в нелегком для страны испытании [239]. Торжественно, с принятием присяги по своей вере и молебнами, происходили и проводы новобранцев. Их семьи освобождались от повинностей, а в ряде округов сельские общества по инициативе сходов выде-лили им даже участки земли, несмотря на то, что в ней существовала острая нужда по всему краю. Из аульных общественных сумм в значительной мере по-крывались и расходы на сборы. Однако часть горских обществ, преимущест-венно в нагорной полосе, равнодушно отнеслась к призыву и отказалась дать добровольцев.
В донесениях сельские старшины жаловались в таких случаях на неот-зывчивость соплеменников и просили продлить срок вербовки. Те же горские соединения, которые попали на фронт, самоотверженно сражались за Россию и несли большие потери [240]. Замечая их стойкость в боевых операциях, русские офицеры в своих донесениях в высшие военные инстанции отмечали неодно-кратно наступивший момент возможности распространения на них закона о во-инской повинности. Об ингушах, например, отправивших в Маньчжурию в 1904 г. в составе Терско-Кубанского полка отдельную сотню, в рапорте, посту-пившем в Петербург, сообщалось, что “они показали себя с отличной стороны, как в боевом отношении, так и в смысле дисциплины” [241].
Как только было объявлено о начале Первой мировой войны, для защиты отечества против австро-германского нашествия большинство горских обществ также выставили в составе русской армии свои подразделения, сформирован-ные по всему Северному Кавказу на сугубо добровольной основе. Разрешение на это поступило в наместничество в Тифлисе, и затем было направлено на места. Участие в их создании приняли еще более широкие слои населения и вместо двух, укомплектованных в 1904 г., было образовано шесть полков Кав-казской конной туземной дивизии: Дагестанский, Ингушский, Кабардинский, Татарский, Черкесский, в состав которого входила, кроме того, абхазская сотня, Чеченский и Осетинская пешая бригада. В среде посылавших их народов и по-сле завершения мобилизационных мероприятий высказывались намерения “о пламенном желании стать на защиту … родины” [242].
По ходу войны кавказская конная туземная дивизия еще четыре раза по-полнялась добровольцами, количество их стало сокращаться лишь под воздей-ствием революционной пропаганды [243], что так или иначе также указывает на наличие общегражданских связей. В этой связи неоднократно выражавшееся в начале ХХ в. мнение о возможности привлечения туземного населения к служ-бе в русской армии на постоянной основе укрепилось. Оно доводилось до све-дения правительственных инстанций и по ходу военных действий в 1915 г. [244].
В письменном разъяснении, направленном 14 сентября А.А. Поливанову, гофмейстер Н. Петерсон, опираясь на осведомленность положения на фронтах, обратил внимание на то, что “… сформированные из мусульман Кавказа Ту-земная конная дивизия, Дагестанский конный полк и … татарская добровольче-ская дружина оказались на высоте своего призвания” [245]. По его утвержде-нию, это “доказала практика” [246]. В одном из ходатайств командования кон-статировалось: “Распространение в возможно скорейшем времени воинской по-винности на мусульман Кавказа представляется настоятельно необходимым” [247]. Эта мера также рассматривалась в качестве “действенного средства”, на-ряду с другими мерами, “для слияния инородцев с коренным населением…” [248].
Немалое количество горцев изъявило желание принять участие в оборон-ных работах и охране военнопленных. Указ Николая II о принудительном на-боре для этих целей так и не был введен в действие по настоянию краевой вла-сти и отменен вскоре после издания в 1916 г. Но и после этого ее представите-ли, полагаясь на имевшиеся в их распоряжении сведения о бытовавших на-строениях, надеялись “получить добровольно до 80 тысяч мусульман” для обеспечения функционирования тылов русской армии [249].
На фронтах горские соединения, также как и все остальные инородческие части, комплектовавшиеся на Северном Кавказе, вновь проявляли героизм в сражениях на равных с другими ее подразделениями и получили признание од-них из лучших в русской армии. В строю оставались даже раненые. В суровых испытаниях неоднократно делались восторженные признания: “Наши! Кавказ-цы!”. То, что это являлось показателем побуждений, основанных на осознании необходимости исполнения гражданского долга перед общей родиной, под-тверждают сравнения с зарубежным опытом.
Следует заметить в этой связи, что славянские воины в австро-венгерской армии были крайне ненадежными и имели повышенную предрасположенность при первой же возможности “сдаваться в плен русским”. Если им это удава-лось, на противоположной стороне они встречали сочувствие и поддержку, в качестве пленных не рассматривались, получая полную свободу перемещения [250]. С началом войны в самой Австро-Венгерской империи, в отличие от Рос-сийской, отчетливо обозначились признаки распада.
Турция же при проведении мобилизации вообще не смогла собрать даже небольшие отряды из среды населявших ее пределы христианских народов, так как в ней повсюду тоже нарастало недовольство, прежде всего, в немусульман-ских анклавах, ускорилось их отпадение от османского владычества. Сходная обстановка складывалась и в арабских странах. Не преисполнялись особо “доб-лестью и усердием” в той же войне и колониальные соединения, выставляв-шиеся крупнейшими европейскими метрополиями Англией и Францией против своих геополитических соперников в масштабном всемирно-историческом воо-руженном противостоянии [251].
Укрепление у туземного населения северокавказской окраины на рубеже ХIХ – ХХ вв. признания  России своим отечеством отразилось, в том числе, и в стремлении поддержать ее в глобальном противоборстве с могущественными враждебными державами в 1914 г., получившем достаточно массовый характер. Это стремление прослеживается по широкому спектру ретроспективных пара-дигм. Различные слои горских обществ, например, и в этом случае демонстри-ровали свое единство с верховной властью.
У некоторых из них, также как и у русских, происходили при организа-ционном содействии местных элит промонархические сходки и манифестации, поднимавшие “патриотический дух” и соответствующие порывы всемерно спо-собствовать достижению намеченных внешнеполитических целей, содержав-ших, как известно, и намерение окончательно освободить от турецкой зависи-мости исповедовавшие православие народы. Наиболее часто такого рода акции происходили у осетин. Офицеры из среды различных северокавказских этниче-ских сообществ, в том числе и чеченцы, находившиеся на императорской служ-бе, нередко прилюдно исполняли гимн “Боже, царя храни!”, стараясь в меру сил оказывать влияние и на своих однородцев [252].
Распространявшиеся на российской мусульманской периферии изъявле-ния “верноподданнических чувств” к себе и державе, Николай II, несмотря на возросшую занятость государственными делами, не оставлял без внимания. Так, на поступившее сообщение из Терской области о поддержке караногайца-ми усилий России в наступивших нелегких испытаниях, генерал-губернатору был дан без промедления ответ: “Передайте … мою сердечную благодарность за выраженную … преданность, за заботы о наших раненых воинах и за по-жертвования на нужды войны” [253].     
С массовой поддержкой со стороны туземного населения этой области усилий в ней России Николай II столкнулся и во время поездки на Кавказский фронт осенью 1914 г. При посещении г. Владикавказа он специально по этому случаю принял депутацию от кабардинцев, осетин, ингушей, чеченцев, кумы-ков, салатавцев и караногайцев, а также поприсутствовал на специально со-званном терским казачеством войсковом круге. Подобные встречи происходили и в других частях края. В Ставропольской губернии, в частности, на станции Минеральные Воды он принял посланцев от калмыков, туркмен и ногайцев, в г. Екатеринодаре – от духовенства, населения области, высших чинов местных учреждений, удостоил и здесь своим вниманием войсковой круг, созванный ку-банским казачеством. Эти мероприятия регулировались наместником и адми-нистрацией на местах, так как в противном случае они могли принять еще бо-лее массовый характер [254].
Настрой на единство с Россией на том сложном и не определенном для будущего страны этапе старалось всячески формировать и мусульманское ду-ховенство. Это проявилось и при встречах Николая II с его представителями во время поездки на Кавказский фронт во всех населенных пунктах края, где про-исходили остановки. Состоялась такая встреча и в Петровске 20 ноября 1914 г. По прибытии же монарха 25 ноября в Дербент, с приветствием к нему в при-сутствии депутации от Дагестанской области, состоявшей из мулл, старшин и почетных лиц всех округов, обратился на кумыкском языке, с которого был сделан перевод, один из видных религиозных авторитетов З.Б. Тарковский. В восторженной речи он особо выделил такую фразу: “Любовь к Царю и любовь к Отечеству есть неразрывные части мусульманской веры” [255].
Находясь на Кавказе, со своей стороны глава российского государства своим поведением всячески подчеркивал личное уважение к мусульманской религии. В Тифлисе, выполнявшем тогда функции централизующего управле-ние регионального центра империи, он нашел возможность для общения с представителями высшего мусульманского духовенства, посетил шиитскую и суннитскую мечети, выслушал стоя на коленях молебны на арабском языке [256]. В его присутствии закавказский муфтий свою молитву закончил словами: “Да благословит тебя, государь, всевышний царь-царей на мудрое, долгое и счастливое царствование, на благо своих подданных и на страх врагам твоим” [257]. Однако в наступивших для России испытаниях какая-то часть мусуль-манского духовенства северокавказской окраины занимала и иные позиции.
На Северном Кавказе, например, отдельные представители мусульман-ского духовенства, преимущественно имевшие низший сан и соответственно уровень исламской образованности, проводили целенаправленную враждебную агитацию, способствовавшую возбуждению в массах религиозной нетерпимо-сти. Под ее воздействием появлялись и сепаратистские настроения. Некоторые муллы заканчивали молитвы в мечетях в 1914 г. призывами: “Да изгинет род русского царя!”, предсказывая в пророчествах, по свидетельству Х. Ошаева, основанному на личных воспоминаниях, неизбежный приход турок – “людей с черным флагом” [258]. По его утверждению, у какой-то части туземных об-ществ Терской области, преимущественно в чеченских селениях в горных рай-онах, объявление войны было встречено “… с тайным ликованием, с ожидани-ем всяких бед русскому начальству …”. Под воздействием религиозных пропо-ведей враждебного содержания фанатичные массы “радовались каждой неудаче русских войск и печалились при неудачах Турции” [259].
Воздействие российского государственного поля на одну и ту же этни-ческую среду проявлялись неодинаково. Это наглядно подтверждали события на Северном Кавказе в начале XX в.: часть иноэтнических сообществ демонст-рировала свою российскую принадлежность, часть – сохраняла нейтральную неопределенность, а другие проявляли склонность к сепаратизму. Эта угроза для края в скрытом виде все-таки существовала. Подведем итоги.
•    Россия исторически сложилась в континентальное универсалистское образование с сопредельными территориями. Взаимосвязанность российских окраин с центром была иной, чем в империях Запада. Они имели равноправный статус и не подпадали под колониальную типовую разновидность.
•    В начале XX в. восприимчивость туземных обществ к сепаратизму стала менее выраженной. Под воздействием происходивших перемен границы этого явления постепенно сокращались. Российская ориен-тация играла для большинства местного населения все более опреде-ляющую роль.
•    Россия формировалась как полиэтническое сообщество, выходящее за ареалы компактного расселения русского народа. В интеграцион-ных процессах проявлялись противоречия. Значительная часть этни-ческих сообществ в конечном итоге приходила к признанию России своим Отечеством.

Эпилог:
возвращение к источникам
На важность объективного изучения особенностей формирования окраин отечественного Востока, равно как и других, обратил внимание ученых в 1935 г. знаменитый русский гуманист Н.К. Рерих [260], в противоположность тому, что получало отражение в публикациях, издававшихся в СССР. В тот промежу-ток времени утвердились представления о России как колониальной империи. Появление соответствующей концепции предопределили труды В.И. Ленина, которого даже соратники по партии после возвращения из-за границы в 1917 г., упрекали в незнании действительности.
В его теоретических интерпретациях марксизма копировался опыт Запад-ной Европы и колониальных империй, оказавшийся при реализации для России разрушительным. Так что “очередной домысел” [261] привносят в оценки ее политики на окраинах те, кто продолжает оберегать “наследие вождя” от кри-тического переосмысления исследователями. Россия являлась континентальной империей, с сопредельными иноэтническими территориями, которые отнюдь, как было показано, не являлись колониями. В ее пределах происходило форми-рование общности, которой можно давать разные названия, но она существова-ла и является реальностью до сих пор.
Российская империя формировалась по принципу единого государствен-ного пространства, без каких-либо элементов дискриминации для входивших в ее состав народов. Несмотря на националистическую предубежденность, даже А. Авторханов вынужден был признать, что “… автономный статус ханств” предоставлял коренному населению Туркестанского края  в имперский период “… больше фактических прав”, чем конституции в советскую эпоху [262]. А ведь он солидарен по взглядам с И.Я. Куценко и также рассматривает Россию как “тюрьму народов”.
В противоположность таким взглядам Н.К. Рерих отстаивал необходи-мость объективного изучения ее прошлого. Он надеялся на то, что “когда-то будет написана справедливая, обоснованная история о том, как много в разное время Россия помогала различным народам, причем помощь эта не была свое-корыстна, а наоборот, очень часто страдающей являлась сама же Россия” [263]. Б.Г. Алиев, М.М. Блиев, В.В. Дегоев, Б.М. Джимов, В.Б. Виноградов, В.Н. Ра-тушняк, М.-С.К. Умаханов и некоторые другие российские ученые пролагают путь в кавказоведении именно этой версии, способствуя своим научным твор-чеством становлению нового концептуального направления.
Их усилия под таким углом зрения и будут вписаны в анналы российской и зарубежной историографии, нравится это кому-нибудь или нет. Искажения же в восприятии прошлого, появившиеся после 1917 г., тем не менее, как мож-но судить по книге И.Я. Куценко, сохраняются. Они, безусловно, принадлежат к другому направлению, в котором отстаиваются прежние подходы или их раз-личные преломления в националистических доктринах, появившиеся на рубеже XX – XXI в.
И.В. Куценко взгляды А.М. Авраменко, О.В. Матвеев, П.П. Матющенко, В.Н. Ратушняка называет “… сказочкой для доверчивых простаков” [264]. Но их концепция имеет подтверждение источниками. Данное определение приме-нимо скорей всего к сочинению самого уважаемого оппонента. В поэтическом творчестве А.С. Пушкина существует такое емкое уточнение: “Сказка ложь…”. Но оппонент не “добрый молодец” и должен понимать, что отображение только негативной информации о прошлом России с неизбежностью проецируется на современность. Все это играет деструктивную роль, представляя опасность для сохранения целостности государства. Никакие покаяния в данном случае не помогут.
Да и русскому народу не в чем каяться и в этом отношении А.М. Авра-менко, О.В. Матвеев, П.П. Матющенко и В.Н. Ратушняк, конечно же, правы. Призывы об этом основаны на мифах, в которые до сих пор, к сожалению, про-должают верить. “Историческая вина”, выводимая из сформированной на дог-матах предвзятости, возлагается на весь русский народ, который в прошлом страдал не меньше, чем другие. Следуя версии книги, к покаянию должны при-зываться варяги, печенеги, половцы и многие другие соседи восточных славян. Ведь существуют народы, которые являются наследниками их прошлого. По тому же сценарию к ответу должны быть призваны калмыки, наследники мон-голо-татар, давно ставшие нашими соотечественниками и имеющие немало за-слуг в защите общей Родины.
Призывы к покаянию напоминают преданный огласке средствами массо-вой информации инцидент, произошедший на Украине в начале XXI в.: руко-водство г. Искоростеня подало исковое заявление в суд на мэрию г. Киева за подавление восстания древлян княгиней Ольгой в 945 г., с требованием “воз-местить потери”, принести извинения и т.п. Отрыв от реальности, да и только. То, что предлагает И.Я. Куценко, имеет сходство. Во всяком случае, произо-шедшее в ту далекую эпоху тоже было связано с налогами, процессами форми-рования государства, которые и в однородной среде оказывались не менее про-тиворечивыми и сложными. И в Киевской Руси в проводимой политике сталки-вались с внутренним этническим сепаратизмом. Преодоление его нередко со-провождалось силовыми акциями.
Игорь Яковлевич Куценко “доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент Международной академии наук высшей школы, действительный член Адыгейской (Черкесской) Международной Академии наук, Петровской академии наук и искусств, заслуженный деятель науки Российской Федерации, Республики Адыгея, почетный работник высшего образования РФ, награжден орденом Дружбы народов” [265]. Разубеждать его в чем-либо, судя по всему, бесполезно. Он остается в плену прежних убеждений и у меня, как и у кубан-ских коллег, такая позиция тоже вызывает уважение.
В сохранившейся приверженности советскому строю ничего предосуди-тельного нет. Это тоже наше прошлое и в нем было немало хорошего. Прихо-дится сожалеть, что в начале 90-х гг. XX в. руководство России встало на путь радикализма и оказалось неспособным обеспечить трансформацию, которая, как известно, сохраняет все жизнеспособное и имеющее перспективу. Вместе с тем многое с тех пор изменилось и к лучшему. Современная отечественная ис-торическая наука отошла от идеализации революций, признавая их не опти-мальным способом разрешения противоречий в обществе, такое же переосмыс-ление коснулось и реформ.
Не соответствует действительности и такое представление о прошлом, которое продолжает отстаивать И.Я. Куценко: “Опоздай Великая Октябрьская социалистическая революция на пару десятилетий и полное исчезновение ряда племен северокавказских инородцев вполне могло бы стать реальностью” [266]. Рост численности иноэтнического населения окраины, происходивший неиз-менно после вхождения в состав России, опровергает данное утверждение. Со-кращение ее в ряде аулов вызывалась развитием отходничества, как и в русских селах, а также проведением землеустроительных мероприятий. Представления же “о постоянном ухудшении положения масс” до 1917 г. стали опровергаться еще в советской историографии.
Государство для того, чтобы быть эффективным, должно развиваться на принципах постоянного обновления и совершенствования экономической и по-литической систем. В ожидаемые перемены должны закладываться не приду-манные модели “светлого будущего”, даже если они рождены в умах выдаю-щихся мыслителей. К ним, безусловно, относится и К. Маркс. Его экономиче-ская теория – весомый вклад в науку, обогативший сокровищницу мировой культуры. А вот учение о диктатуре пролетариата, коммунистической форма-ции, признается утопией и относится к разряду соответствующих доктрин.
Принцип социальной справедливости это древнейший идеал человечества и он должен, наряду с другими, использоваться в проводимой политике. Но только практика, сама жизнь должны отбирать наиболее перспективные конст-рукции, способные направлять исторические обстоятельства на путь прогресса. В современной исторической науке революция и гражданская война в России рассматриваются как социально-психологическая драма народа. И поэтому объективное, уважительное отношение должно выдерживаться ко всем участ-никам этой драмы, по какую бы сторону баррикад они не сражались. Мы живем в другую эпоху и не можем становиться на позиции “красных” или “белых”.
Если во Франции поставлены памятники и революционерам конца XVIII в., и вандейцам, то почему в России прошлое по-прежнему должно восприни-маться только в одном идеологическом измерении. В этой связи показ “патрио-тизма царской и белой армий…”, хотелось бы особо отметить для И.Я. Куценко [267], правомерен. Восстанавливая историческую справедливость, В.Н. Ратуш-няк и его коллеги, на наш взгляд, делают большое дело, прежде всего для бу-дущих поколений, которые не будут воспитываться на примерах революцион-ного разрушения и нетерпимого отрицания прошлого. Восстановление доброй памяти об императорской России, о тех, кто обеспечивал ее величие в разные периоды, является настоятельной необходимостью.
В.Н. Ратушняк и его коллеги способствуют тому, чтобы не забывали о тех, кто и в эпоху Кавказской войны работал, по признанию имама Шамиля, “и день, и ночь над усилением … положения и возвышением … дела”, порученно-го Отечеством [268]. Народ, который забывает свое прошлое, не имеет будуще-го. Позиция В.Н. Ратушняка и других кубанских ученых, в отличие от И.Я. Ку-ценко, у меня, как у гражданина России, вызывает огромные симпатии. В этом отношении, нужно заметить, отстают другие регионы. Почему в Ростове-на-Дону до сих пор стоит памятник К. Марксу на постаменте, где когда-то возвы-шался монумент императрицы Екатерины II. А ведь он был сооружен на народ-ные пожертвования донских армян в знак благодарности за спасение и вывод из Крыма? Почему многие проспекты и улицы города, имевшие исторические обозначения, носят названия, прославляющие революцию?
Известно также и то, что многоопытный организатор, видный ученый, за-служенный деятель науки Российской Федерации, профессор В.Н. Ратушняк ежегодно проводит конференции российского и международного уровня, чему другие могут только позавидовать. На одну из них в 1994 г. был приглашен и И.Я. Куценко, его доклад был опубликован. Так что же вызывает недовольство? Разве наука не предполагает свободное развитие концепций? Сторонники его взглядов не очень склонны, за редким исключением, в предоставлении возмож-ности оппонентам публиковаться.


 
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.


Другие новости по теме:
  • Форум "Здоровье своими руками"
    В санатории "Лаго-Наки", центре востановительной медицины и натуропатии, с 15 по 30 июня проходил форум "здоровье своими руками" под руководством Анны Туомонен, ведущего цигун-терапевта

  • Промсвязьбанк погасил синдицированный кредит в объеме $200 млн
    В конце декабря 2008 года Промсвязьбанк погасил второй транш синдицированного кредита в сумме 200 млн долларов США. Кредит в размере 400 млн долларов c двумя равными траншами сроком на

  • В Карачаево-Черкесии строят курорт мирового уровня
    Власть продолжает заманивать бизнес на Северный Кавказ. Свое согласие участвовать в инвестпроектах в этом регионе дали ВТБ, Альфа-банк, РАО ЕЭС и другие крупные компании. Но дальше





  •  
      Объявления
     
     
     
     
     

     
      Популярные статьи
     
     

     
     
      Опрос
     
     
    Сколько вам лет?

    12-16
    17-22
    23-28
    29-35
    36-45
    более 45



    Показать все опросы

     
     
    Главная | Регистрация | О нас | Реклама | Правила | Статистика | Контакты

    Правила обработки персональных данных COPYRIGHT © 2004-2019 Southru.info All Rights Reserved