В.А. Матвеев

… единая и неделимая Русь  “разметнулась на полсвета”.
Особенности этнополитических процессов в зонах смешанной
восточнославянской колонизации на Юге России
(История и современность)

Сведения об авторе: Матвеев Владимир Александрович – ст. преподаватель кафедры отечественной истории новейшего времени Ростовского госуниверситета и кафедры истории и философии Северо-Кавказской академии государственной службы.
Домашний  адрес:       344015, г. Ростов-на-Дону, а/я 5067.

Как показали трагические события последних лет, значение объективных исторических познаний в судьбе народов нельзя недооценивать. Они не просто воссоздают во времени панораму минувшего, но несут в себе очертания настоящего и будущего. Даже на самых ранних стадиях развития этнических сообществ, идеология которого отражалась в легендах и мифологических преданиях, устойчивость и сохранность этих сообществ во многом зависела от качества передачи познаний о прошлом из поколения в поколение. Эта зависимость в этнонациогенезе не исчезла и поныне.
Применительно к современности можно, кроме того, отметить, что  безопасность любого государства, а поскольку оно выполняет прежде всего охранительные функции и самого его населения, напрямую зависит в немалой степени от состояния дел в исторической науке. Неразработанность тех или иных проблем и появляющиеся вследствие этого их фальсифицированные трактовки, под какими бы оболочками они не скрывались, нередко открывают возможность сползания к катастрофам. Данная закономерность все чаще в последние годы находит себе специальное применение.
Появились связанные с ней новые разновидности технологии войн, среди которых особое место занимает деструктивная концептуальная организация исторических знаний на том или ином направлении для разрушения выбранных в качестве объекта воздействия типов самосознания. Это влечет за собой и изменение или исчезновение общностей, конституированных на их основе. Возможность таких преобразований подтверждается свершениями прошлого, например, эпохами смены религий или иных объединительных идеологических приоритетов. В этом контексте, судя по всему, следует рассматривать и происходившее как на предшествующих этапах, так и развернувшееся в наши дни концептуальное противоборство с российской историей [1].  
На это обратили внимание, в частности, представители научной общественности Украины и России, собравшиеся в 1994 г. в г. Донецке на Международную конференцию по случаю 340-летия Переяславской Рады. Подавляющим большинством голосов на ней было принято весьма важное обращение к соотечественникам по обе стороны границы, в котором высказывалось тревожное предостережение, остающееся до сих пор не услышанным: “Необходимо уважать исторический выбор наших предков!”. Участники выступили также против наметившегося после распада СССР растаскивания великого наследия восточнославянских народов, не исключая и территориального, по мелким уделам [2].
Еще в 40-х гг. XIX в. поэт Т.Г. Шевченко, формулируя украинскую национальную идею, не отрывал ее от русской [3]. Это единство поддерживали и многие другие видные деятели культуры двух народов. Весьма своеобразно обосновал его и писатель Н.В. Гоголь, отмечая наличие “обеих природ” в своей душе, “хохлацкой” и “русской” [4]. В его понимании единая и неделимая Русь “разметнулась на полсвета” [5].
Незадолго до революционных потрясений 1917 г., замечая наметившиеся центробежные тенденции, представлявшие тогда незначительную еще угрозу для целостности государства, русский ученый В.И. Вернадский с сожалением констатировал: “Мы недостаточно оцениваем значение огромной непрерывности нашей территории” и указал на то, что “добытая кровью и страданиями... истории”, она “должна... охраняться как общечеловеческое достижение...”. В ней он не без основания видел “первоисточник силы” не только восточного славянства, но и всех других  народов, населявших пространства Российской империи [6].
Посетивший ее в том же году известный французский журналист Клод Онэ, наблюдая результаты деструктивной деятельности различных радикальных сил, с недоумением вынужден был сделать весьма неутешительное для будущего заключение. Размышляя над увиденным, он писал: “Странная, непонятная нам психология у русских: для них чуть не преступление любовь к отечеству, и они с легким сердцем готовы допустить унижение, а то и разрушение их родины” [7]. Инертным отношением русского общества “к отторжению окраин, даже русских по духу…”, отсутствием по этому поводу “сокрушительного народного гнева” был удивлен и выдающийся вдохновитель белого движения на Юге России в период наиболее драматического развития событий 1917 – 1920 гг. А.И. Деникин [8].
Это положение вызывалось тем, что для русского и других связанных с ним общегражданскими узами народов организующим и направляющим началом всегда выступала государственная власть. В ситуациях, когда она способствовала наступлению фаз стабилизации или  даже подъема, отвечавшего стратегическим интересам страны, русский народ представал как вполне патриотичный, при возникновении кризиса и в прошлом неоднократно наблюдалось то, на что обратили внимание упомянутые выше авторы. Подтвердилось это, в том числе, на исходе ХХ в., когда в силу стечения ряда неблагоприятных обстоятельств произошел еще один частичный распад этой непрерывной территории.
Недостаток же знаний о прошлом вновь породил другую, не воспринимающуюся пока всерьез, как и в указанный промежуток времени, угрозу. Отдельные представители научных и политических кругов на Украине, а иногда и целые общественные движения, через средства массовой информации и журнальные публикации отстаивают так называемые “этнические права” на немалую часть сопредельных юго-восточных российских регионов, исходя из принципа “преобладающей колонизации”. В подтверждение приводятся впечатления от поездок, позволивших якобы наблюдать, что “здесь везде слышна украинская речь, и поэтому не нужно жалеть никаких средств, несмотря на трудности, чтобы у местного населения возродить соответствующий национальный менталитет”. Со ссылками на это делались неоднократные заявления “о душевной боли за Кубань и Таганрожье”, допускались и более категоричные утверждения: “Кубань – это Украина!” [9].
Можно было бы, конечно, посоветовать тем, кто вынашивает подобные притязания, попытаться для осознания реальности возродить, скажем, у французов менталитет галлов или германцев, у американцев – англичан или каких-нибудь еще европейцев и т.д. Над перспективами таких превращений они, видимо, никогда не задумывались. Но прояснение истины требует и более обстоятельного разговора, так как перегруппировка или даже разрушение самосознания на основе концептуальной организации ложных знаний, как уже было отмечено, возможны и в последние годы принимают все большие масштабы. С аналогичных изложенным позиций, например, стала рассматриваться в школьных и вузовских учебных курсах и история Украины, в отрыве от русской и с преувеличением роли украинской колонизации в освоении различных пространств, включавшихся в разные периоды в пределы формировавшейся на протяжении многих веков евразийской империи. Инакомыслие же по этой проблеме, как впрочем, и по другим, подвергается гонению [10].
Следует заметить, что современный геополитический проект “Украина от Карпат до Кавказских гор!” является своего рода отражением уже существовавшего ранее, лишь приспособленного к новым условиям. Как вспоминает генерал барон П.Н. Врангель, неплохо осведомленный в свое время в вопросах подрывной деятельности против России, направляемой из-за рубежа, работа на данном направлении усиленно велась на протяжении многих лет Австрией и ее “плоды... значительны” [11]. В 1914 г. при поддержке достаточно высоких правительственных и военных инстанций этой страны в Вене был организован “Союз освобождения Украины”, ставивший целью создание независимого государства “от Карпат и до Кавказа”.
Наиболее конкретизированное развитие эта надуманная пространственная конструкция получила в трудах теоретика украинского национализма историка М.С. Грушевского, определившего в 1917 г. границы Украины с включением в нее большей части Курской, Воронежской губерний, а также практически в полном составе Области Войска Донского, Кубани и Ставрополья [12]. Если принять во внимание, что в этот геополитический проект входила еще и Харьковская губерния, бывшая когда-то малозаселенной западной окраиной Московии, куда принималось бежавшее из Польши православное население, а также Новороссия, состоявшая из Бессарабской, Херсонской, Екатеринославской и Таврической губерний [13], то нужно заметить, что в значительной мере он оказался реализованным.
При образовании СССР в 1922 г. Украине отошла и немалая часть Курской, Воронежской губерний и Области Войска Донского, также издавна являвшаяся территорией России. До сих пор даже те, кто этого не хотел бы, вынуждены признавать, что есть “традиционные регионы” на востоке и юге Украины, где “компактно проживают” русские [14], точнее “целые области с русским перевесом”, с перемешанным населением, в составе которого не существует “нетерпимости между украинцами и русскими”, а смешанные браки никто “смешанными” не считает и поэтому затруднительно “выбрать… национальность из двух” [15].
Они сложились вследствие того, что на всем пространстве “от Азова до Днестра”, вошедшем в пределы России в разных сочетаниях в ходе упорной длительной борьбы с Турецкой империей в ХVIII в. [16] и затем в ХIХ в. “от Днестра и до Кавказа” происходила совместная восточнославянская колонизация, сопровождавшаяся во многом идентичными этнополитическими процессами. Для выявления их особенностей остановимся на более детальном анализе связанной с ними ситуации в одном из специфических периферийных ареалов отмеченного пространства – на Северном Кавказе, воспроизводя вместе с тем и картину в целом.
Завершившиеся на этой окраине во второй половине ХIХ – начале XX вв. демографические изменения привели, как известно, к установлению преобладания в структуре населения “русского фактора” или восточнославянского, достигшего здесь 75 % от общей численности всех народов, тогда как в Закавказье, в силу особенностей колонизации, только 6 % [17]. В общеимперском масштабе это преобладание было несколько ниже и составляло 65,5 % [18]. Эти показатели в свою очередь нуждаются в специальном пояснении. До 1917 г., после восстановленного единства в середине ХVII в., восточнославянское этническое поле функционировало вполне солидарно. К русскому народу относили “…известные племена и народности, объединенные общностью нравов, верований, преданий…” [19] и в свете этих представлений украинцы и белорусы официально в качестве инородцев не рассматривались. Поэтому при проведении переписи в Российской империи 1897 г. они статистически не выделялись [20].
Северокавказский край, становление специфических региональных черт которого в то время уже, по всей видимости, подходило к концу, не являлся исключением. К инородцам же относили тогда всех подданных “неславянского племени”. Они пользовались “особым правом управляться и судиться по своим обычаям, своими выборными...”, имели ряд других льгот и послаблений, в том числе и в исполнении фискальных повинностей [21]. В России не существовало и дискриминации в системе государственных отношений, как это было во всех иных универсалистских образованиях мира [22]. Не случайно, как подметил В.В. Шульгин, “окраины, населенные так называемыми "инородцами", иногда больше ценили Россию, нежели природные русские” [23].
Перепись 1897 г. не подразделяла и русский язык на самостоятельные ответвления. Он признавался совокупностью “...наречий великорусских, белорусских и малорусских”. Сравнительное их изучение неизменно показывало ученым, разрабатывавшим проблему, наличие в прошлом для этих наречий единой первоосновы, “общей некогда всему русскому народу...”. Признавалось в этой связи существование “общерусской эпохи”, когда русский язык был един, несмотря на сохранявшиеся местные внутриэтнические диалекты и “…на всем своем протяжении переживал общие явления”. Даже накопившиеся несоответствия не смогли разрушить ее по ходу многовековой лингвистической эволюции и указывали, как признавалось тогда, на близость наречий между собой. В них выделялись и более мелкие части, поднаречия, представлявшие, несмотря на различия, некую целостность в контексте общего языкового комплекса. Различия же внутри его были неизмеримо меньше, чем у западных и южных славян [24].
Это связано прежде всего с тем, что складывание у последних этнических обособлений изначально происходило более замкнуто. Из-за этого для каждого отделившегося от целого родственного культурного поля усиление самобытности выступало приоритетной тенденцией в развитии. В восточнославянском этническом массиве взаимоувязанность, в том числе идеологическая (конфессиональная), напротив, была гораздо теснее и условия к его разобщению появились гораздо позже. Наличие “великорусских, белорусских и малорусских” разделений в нем не прослеживается в Х–ХI вв. [25], как и в последующие несколько столетий.
По верному, на наш взгляд, уточнению А.И. Солженицына “…народ наш разделился на три ветви лишь по грозной беде монгольского нашествия да польской колонизации”. Утверждения же, что “чуть не с IХ в. существовал особый украинский народ с особым нерусским языком”, он назвал надуманными и фальшивыми [26]. Таким образом, “непризнание” самостоятельности существовавших в пределах этого массива диалектных несовпадений обуславливалось не “имперским злым умыслом”, как утверждают некоторые исследователи, а состоянием научных представлений, к тому же, как мы видели, вовсе небезосновательных.
Об отсутствии каких-либо “великодержавных расчетов” в этом свидетельствует и то, что подобные представления существовали не только в России. Так, в 1848 г. галичане, находившиеся в составе Австро-Венгерской империи, называли свой национальный совет не иначе как “Головна Руска Рада” [27]. А участники “москвофильского” течения (И. Наумович, Д. Зубрицкий и др.), появившегося в 50-х гг. ХIX в. в Восточной Галиции, также отрицали наличие у украинцев своей культуры. В этой части Австро-Венгрии в середине ХIХ в. даже официальная переписка велась на искаженном русском языке. В выпущенной же во Львове в 1857 г. “Народной педагогии” малоросы и закарпатские русины признавались неотъемлемой составляющей “единого российского народа”. Этой версии в конце ХIХ в. придерживался и видный западноукраинский поэт-просветитель А. Павлович [28].
Ее подтверждали нередко и опросы самого украинского населения, особенно на территориях, входивших в состав России [29]. Примечателен в этой связи один из эпизодов в ходе нарастания революционного кризиса в 1905 г. В наиболее критический для империи момент Николаю II подали петицию с миллионом подписей из Волынской губернии, в которой излагалась глубокая обеспокоенность за судьбу России и содержалась просьба “сохранить самодержавную власть и не уступать своих прав Государственной Думе”. Кроме того, волынцы с убежденностью заявили в адресе царю, что “...они не “украинцы”, а русские..., что любят родину” [30]. Точка зрения о национальном единстве восточного славянства разделялась на протяжении всего XX в., в отличие от отечественной историографии после 1917 г., и русской эмиграцией за рубежом.
Отстаивалась она, например, П.А. Сорокиным, профессором Петербургского университета, высланным из страны в 1922 г. и получившим в Америке признание в качестве основателя “научной социологии”, подтверждением чему служит предоставленная ему возможность возглавить первую ассоциацию, объединившую ученых данного направления.  Проведенные на протяжении многих лет изыскания позволили ему в 1967 г. вновь высказать суждение о том, что “русская нация состоит из трех основных ветвей русского народа – великороссов, украинцев и белорусов” и даже дать ее несколько более расширенное толкование. По мнению
П.А. Сорокина, в нее также необходимо включать заимствовавшие русскую культуру или “ассимилированные этнические группы, входившие в дореволюционную Российскую империю и... Советский Союз” [31].
Очевидно, что эта реальность являлась не следствием русификации, которая носила естественный характер и принудительно никогда не проводилась, а отражением исторической памяти, сохранявшейся у восточнославянского населения со времен Киевской Руси. После разъединения его в ХIII в. при нашествии монголо-татар, с погрома которых берет отсчет превращение “Киевщины в Украйну” [32], и установлении контроля над западными русскими землями со стороны Литвы, а затем и Польши она под влиянием внешних воздействий ослабевала, претерпевала трансформацию, но, несмотря ни на что, окончательно не исчезла. Так, по признанию
М. Павлык, автора книги “Москвофильство и украинофильство среди австро-русского народа”, изданной во Львове в 1906 г., “толчки во всяком движении среди австро-венгерских русинов всегда исходили из России” [33].
Привлечение многочисленных свидетельств из различных источников в последние годы позволило поставить под сомнение сложившиеся в прошлом стереотипы о причинах восстановления единства восточного славянства в ХVII в. и установить предопределенность этого судьбоносного геополитического свершения этническим родством и единством веры. Это подтверждается, в частности, и в обращении Б. Хмельницкого к украинскому народу 8 (21) января
1654 г. в Переяславле: “Бог освободил нас из рук врагов нашего восточного Православия, хотевших искоренить нас так, что и имя русское не упоминалось в нашей земле” [34]. Второе, украинское самосознание, у присоединявшегося населения возобладало, видимо, уже на каком-то ином этапе развития. Преимущественно русскими считали себя и запорожские казаки [35], в том числе в момент переселения на Северный Кавказ, точнее, в его западную часть, в конце ХVIII в.
Формировавшийся здесь на протяжении нескольких столетий и наиболее интенсивно во второй половине ХIХ в. восточнославянский этнический массив имел свои региональные особенности. Еще в середине этого века В.И. Даль при сборе сведений для толкового словаря заметил, что на всем южном пространстве страны, в которое входили, как известно, наряду с другими территориями северо-западные пределы края и все административные районы Новороссии, все больше набирала силу тенденция к “обрусению” культуры. Она находила выражение, помимо всего, в сложившемся уже к тому периоду “новороссийском” наречии, вобравшем в себя сросшиеся двойственные русские и украинские языковые компоненты [36].
В энциклопедическом издании “Россия” конца ХIХ в. под редакцией Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона особенности этого говора названы “южновеликорусскими”, с пояснением, что они отражают своеобразие колонизации окраин Московского государства преобладающей степени “из пограничных со степью местностей”. Помимо Новороссии к ареалу распространения этого говора были отнесены также Область Войска Донского и Воронежская губерния [37]. Но более верным, на наш взгляд, являлось определение В.И. Даля. Отмеченная им двойственность могла появиться, несомненно, лишь при примерном численном равенстве русского и украинского колонизационных потоков или при незначительном преобладании одного из них, в противном же случае не получилось бы синтеза. Более поздние изыскания отечественных ученых также подтверждали, что по языковым компонентам можно установить происхождение миграционных составляющих [38].
Этническая их совместимость в свою очередь обусловила “обрусение” самосознания смешанного по составу населения. Такое совмещение восточнославянских диалектов с преобладанием общерусского консолидирующего начала прослеживается с самых ранних этапов заселения различных присоединявшихся пределов Европы, а затем и Азии [39]. Это вызывалось, как уже было отмечено, сохранявшейся со времен Киевской Руси исторической памятью, а также общими для империи процессами интеграции восточного славянства, видоизмененной лишь после 1917 г. Все наносное, накопившееся за века разъединения, отходило на вторые позиции или исчезало вовсе.
Детерминированность этого очищения подкреплялась и воздействием достаточно сильного в ХIХ в. в России государственного поля, имевшем тогда немалые притягательные возможности. Неслучайно и эмиграция в ее пределы держалась в отдельные периоды этого столетия примерно на таком же уровне, как и в США, с той лишь разницей, что по преимуществу была аграрной. Тем не менее, приезжавших привлекали в России не только свободные земли, но и защищенность “твердым государственным порядком” [40]. К концу его стали приниматься даже соответствующие законы для ее ограничения [41].
Влияние на эти притягательные возможности, наряду с другими факторами, оказывал и огромный потенциал русской культуры, роль которого в не имеющем аналогов в мире континентальном полиэтнонациональном объединении остается до сих пор не изученной. При этом самобытность культур других народов Евразии продолжала сохраняться и развиваться. В этой связи вопреки сложившимся представлениям “русификацию” нельзя воспринимать как явление негативное, так как она имела прежде всего созидательную направленность. Занимавшийся осмыслением имперского феномена Г.П. Федотов с удивлением писал, что в России “...обрусение германцев шло еще быстрее, чем на Западе их романизация...” [42]. Иностранцы, приезжавшие в страну на службу или в поисках лучшей доли, становились, как правило, русскими по духу. Восточное же славянство из-за близости культур это должно было затрагивать, несомненно, еще в большей степени. Попадая в среду друг друга, русские, украинцы и белорусы легко адаптируются и чувствуют себя как в среде своего собственного народа, быстро утрачивая вследствие этого приверженность к своим этническим различиям. При этом до 1917 г. воспринимались чаще всего общерусские начала.
На высокие интегративные возможности российского государственного поля оказывало влияние еще одно важнейшее обстоятельство. Этнонациональное развитие неизбежно связано с определенными геополитическими и цивилизационными кодами, совпадение которых достигается в ходе длительной, иногда растянутой на века или даже тысячелетия исторической кодификации. В границах Российской империи прослеживались две ее наиболее оформившиеся вариации: евразийство и российскость. До недавнего времени внимание обращалось лишь на первую разновидность, вторая только начала осмысливаться после ряда публикаций знаменитого кавказоведа В.Б. Виноградова и его школы [43].
Однако данная терминологическая условность, как когда-то и евразийство, встречает неприятие. При этом ссылки делаются преимущественно на то, что нет таких явлений, как “английскость”, “немецкость”, “французскость” и т.д. И такие возражения правомерны, они попросту не сложились. В Европе происходило формирование замкнутых этнонациональных систем с вполне определившимся распределением по тем или иным государственным образованиям. Этнонациональная система русского народа на протяжении многих веков, можно даже сказать, изначально, была открытой, что способствовало приобщению к его “национальному акту”, по выражению философа И.А. Ильина, других народов, “самых разных вер и исповеданий”. Вместе с тем, по его утверждению, в отличие от государств Европы, не происходило подавление и разрушение их самобытности [44].
Те же, кто отрицает в развитии России до 1917 г., наряду с евразийством, наличие еще одной тенденции, невольно становятся в восприятии отечественного исторического процесса на позиции одномерности и концептуального монизма. Несхожесть же его параметров с реальностями Запада была замечена еще в ХIХ в. Так, предпринятые в 1887 г. сравнения позволили, в частности, К.Н. Леонтьеву сделать вывод о том, что Россию следует “культурно и политически противопоставлять не тому или другому западному государству, а целой Европе в ее совокупности” [45]. Такое же явление, как “европейскость”, отражающее целостность со специфическими то распадающимися, то возрождающимися внутренними связями, истоки которых уходят еще в эпоху функционирования империй Рима и Карла Великого, существует и вполне подходит для соответствующей обобщающей классификации.
Евразийство и российскость – это не взаимоисключающие противоположности, а вариации в формировании континентальной государственности, или, по более концентричному определению Ю.А. Жданова, “государства-континента” [46]. Они имели, кроме того, геополитическое (свои пространственные параметры) и цивилизационное (становление своего рода культурной общности) измерение. Их существование подтверждают, например, неоднозначные альтернативы, отчетливо проявившиеся еще при восстановлении былого единства державы после революционных потрясений 1917 г. В них прослеживалась как более прочная и устойчивая континентальная государственно-политическая сплоченность (российскость), так и не сложившаяся в нее в полной мере взаимоувязанность (евразийство).
Таким образом, евразийство отличается от российскости прежде всего менее устойчивым государственно-политическим срастанием. В этой вариации определяющую роль играют геокультурные реальности, но вместе с тем сохраняются зоны двойственного тяготения к цивилизациям Запада и Востока. Такие реальности складывались с глубокой древности, примером чему может служить скифский разноплеменной союз и другие, на что одним из первых обратил внимание такой видный теоретик евразийства, как П. Савицкий [47]. В чем-то похожие целостности формировались и в пределах империй Александра Македонского (эллинизм), Византии, Чингиз-хана и т.д. Евразийство существовало также в Турецкой империи.
Отличительной чертой евразийства, формировавшегося в Российской империи, выступала, на наш взгляд, именно российскость, основанная на установлении равноправного, не подавляющего, цивилизационного и государственно-политического синтеза (совместничества). Это способствовало постепенной интеграции не только восточного славянства, но и инородческого фактора в единую гражданскую общность и превращению его со всеми сложностями и противоречиями в неотъемлемую составляющую полиэтнонациональной универсалистской палитры. На северокавказской окраине на рубеже ХIХ–ХХ вв. в общей массе населения он составлял 12,5 % [48], в районах, где издавна расселялись туземные общества или были поселены русскими властями в целях обеспечения землей и приобщения к мирному труду после окончания Кавказской войны, напротив, этот фактор имел многократное превосходство.
Соотношение нарушилось лишь в северо-западной ее части в силу не зависевших в значительной степени от России обстоятельств. О благоприятности условий для местных народов после вхождения в ее состав, сохранявших “сплошную территорию и традиционный экономический уклад”, свидетельствует и такой установленный достаточно авторитетной в начале
XX в. австрийской школой нациологии важнейший показатель этнического развития, как рост народонаселения [49]. По подсчетам Ф.П. Тройно, только с 1868 по 1898 гг. он достиг в северо-западной части 162 %,  в северо-восточной – 212 %. Этот рост был выше, чем в среднем по стране за тот же период, а по отдельным этническим группам увеличение численности произошло даже в 2 раза [50].
Укрепление на Северном Кавказе русского или восточнославянского присутствия способствовало преодолению разобщения и многовековой вражды туземных сообществ, их консолидации и объединению в пределах единого государства. Создались и предпосылки для формирования горской геокультурной общности, что ослабляло цивилизационное влияние зарубежного исламского мира и усиливало позиции русского мусульманства, составного элемента наряду с православием феномена отечественного евразийства. Сдерживающим и уравновешивающим демографическим звеном этого объединения являлось, как и предусматривалось верховной властью, казачество, наиболее организованная в военном отношении разновидность русского (восточнославянского) этноса. Складывавшаяся государственная взаимоувязанность русского и инородческого начал способствовала установлению геополитического и цивилизационного равновесия в северокавказском регионе.
Историческая кодификация, отражение которой происходит прежде всего в самосознании, в его границах имела свои различия. Для большинства туземных сообществ в ней сочетались элементы российскости, евразийства и сраставшихся постепенно общегорских геокультурных ценностей, чем обуславливалась в ряде случаев ее неустойчивость и незавершенность. На то, что российскость играла, тем не менее, для большинства местного населения определяющую роль, указывает, в частности, отсутствие солидарности горских народов в ходе революционных и иных событий в начале XX в., как сообщалось неоднократно об этом в донесениях из полицейских участков, и, вместе с тем, такое взаимодействие наблюдалось в непосредственном контакте с восточнославянским этническим массивом. При проявлениях социального и государственно-политического протеста горцы и русские тогда уже нередко выступали совместно [51].
На переломных для России революционных рубежах, например, в 1917 г., посланцы с Кавказа неоднократно демонстрировали свою привязанность к ней и неотделимость от нее судеб своих народов. Они высказывались на различных съездах и совещаниях против обособления от “единого отечества... отдельных частей”, призывали “к спасению общей родины”, возрождению мощи армии и настаивали на мерах, способных “...остановить процесс разложения русской государственности”. Делались также заявления о единстве “с русским народом и с другими народами, населяющими великую страну”, о наличии в этой связи “единого российского народа с единой целью”, и об отсутствии после произошедших перемен “инородцев в России” [52].
Показательно в этом отношении и одно из обращений представителей духовенства к мусульманам Северного Кавказа в 1920 г. В нем, кроме призыва “...на основании Шариата”, молиться Богу о сохранении здоровья Верховному правителю адмиралу Колчаку, генералу Деникину и за успех работы сыновей России, жертвующих собой для блага Родины”, содержалось побуждение единоверцев к “работе над восстановлением Великой России”. При этом напоминалось им следующее: “Дети наши наравне с русскими учились в русских школах. Двери российских высших учебных заведений, как военные, так и гражданские были открыты... Россия для нас не мачеха, а любящая мать, и, помня это, мы должны довериться ей, ибо она поведет нас по правильному пути, как вела... до сих пор” [53].
Приведенные выше факты наглядно вскрывают наличие более или менее устойчивой государственно-политической интегрированности туземного населения Северного Кавказа в российское полиэтнонациональное общегражданское сообщество, несмотря на предельную противоречивость  ее формирования и незавершенность на предшествующих этапах. Неопределенность данного состояния подкреплялась остаточным цивилизационным тяготением к мусульманскому Востоку и возрастающей с каждым периодом единства ориентированностью на евразийский фактор. Эти обстоятельства, так или иначе, сказывались на ситуации в регионе и отражались в динамике ее развития.
В пределах же восточнославянского этического поля, также как и на территории Новороссии, где во многом были, как уже говорилось, сходные процессы, историческая кодификация самосознания и культуры для родственных имевших совместное прошлое колонизационных составляющих происходила преимущественно на основе российскости и даже есть основание утверждать – с существенным преобладанием данной тенденции. Это находило и находит до сих пор выражение в соответствующей самоидентификации населения. Так, на Северо-Западном Кавказе и, в частности, в таком типичном для Новороссии районе как Таганрожье, из-за существования в языке украинских компонентов оно называет иногда себя “хохлами”, но заявляя о своей национальной принадлежности, определяет неизменно себя как русское (“мы хохлы, мы русские”). Свой язык местные жители здесь, как свидетельствуют полевые исследования, украинским не считают, делая лишь пояснения “мы так разговариваем”, реже указывают на его некоторое сходство с “хохлячим”, но отказываются признавать его украинским, ссылаясь на свою национальную принадлежность к русскому народу.
Это со всей очевидностью подтверждает заключение В.И. Даля о слиянии восточнославянского населения в этих зонах смешанной колонизации в особую этнокультурную общность с наличием специфического языка, новороссийского наречия, и общерусского, как когда-то в Киевской Руси, самосознания. Сделанное им еще в середине ХIХ в., на наш взгляд, перспективное для дальнейшего изучения и разносторонней концептуальной расшифровки эмпирическое наблюдение не нашло, к сожалению, своевременного признания в других отраслях знаний. Оно не было учтено и при проведении в 1897 г. переписи в Российской империи, опиравшейся во всех остальных аспектах на самые лучшие достижения отечественной и зарубежной науки. Новороссийское наречие в материалах этой переписи было статистически показано преимущественно как малороссийское, которое рассматривалось как разновидность русского языка [54].