В.А. Матвеев

… единая и неделимая Русь  “разметнулась на полсвета”.
Особенности этнополитических процессов в зонах смешанной
восточнославянской колонизации на Юге России
(История и современность)

После 1917 г. оно было ошибочно причислено к специфическому ответвлению украинского языка, а содержащиеся в нем русские языковые компоненты стали по незнанию относить на счет “русизмов”. Однако, несмотря на наступившие перемены, население данных местностей продолжало разговаривать привычным способом. Его лингвистические особенности продолжали оставаться исходя из сложившихся представлений не понятыми. В ходе переписи
1920 г., проведенной с завершением наиболее крупных финальных эпизодов гражданской войны [55], и вследствие этого весьма неполной и неточной, население, говорившее на новороссийском наречии, было записано совершено искусственно как украинское, что учитывалось при установлении пределов соответствующей “национальной” границы и административно-территориального деления при образовании СССР в 1922 г. Значительная часть Новороссии оказалась в составе Украины.
Попадало ошибочно в него и Таганрожье, но вскоре благодаря инициативе с мест было вновь возвращено России, от которой тем не менее “в порядке обмена” по требованию украинской стороны были отторгнуты гораздо более значительные территории, естественно, также без опроса мнения тех, интересы кого этот раздел непосредственно затрагивал [56]. На основе записи национальности у какой-то части проживавших в бывших зонах смешанной восточнославянской колонизации, отошедших к Украине, наметилась перегруппировка самосознания, так как объективные исторические знания на этот счет, играющие, как известно, не последнюю роль в его становлении, отсутствовали, а существовавший пробел заполнялся в соответствии с утвердившейся эпохой искаженными теоретическими суждениями в понимании данной реальности. По этой же причине после ряда акций протеста закрепилось и новое восприятие пространства.
При сохранении былого государственного единства это, видимо, не имело особого значения, чем, собственно говоря, и объясняется относительно спокойное восприятие населением произошедших изменений. На этом сказывалась, безусловно, и идеологическая его обработка, в ходе которой насаждались представления о “маловажности государственных границ”, поскольку неизбежна мировая революция и превращение “диктатуры пролетариата из национальной... в интернациональную..., с решающим влиянием на всю мировую политику”, о “готовности со стороны нации, осуществляющей победу над буржуазией, идти на величайшие национальные жертвы ради свержения международного капитала”, о “слиянии рабочих и крестьян всех наций” и образовании “единой всемирной Советской республики” [57].
Но эта идеология государственного обустройства, как проясняют комплексные исследования реальностей прошлого, опять-таки чаще всего воспринималась как возможность сохранения державной целостности страны. Служившие в Красной Армии бойцы, набранные из губерний Новороссии, например, идею “интернационализма” воспринимали не иначе как идею “единой и неделимой России” [58]. Временное правительство в 1917 г., как ясно теперь, на переговорах с Центральной Радой занимало более близкие к действительности позиции в вопросе о границе, предлагая автономию в пределах собственно украинских областей, вошедших в состав России по переяславским решениям 1654 г. и отчасти в другие периоды, с правом на проведение только в них соответствующей языковой и культурно-образовательной политики [59].
О том, что такой подход, исключавший радикализм, соответствовал интересам и большинства самого украинского народа, можно судить, в частности, по одному, но весьма характерному для прояснения ситуации в целом эпизоду, произошедшему вскоре после Февральской революции. При возвращении на Родину Г.В. Плеханов узнал от группы попутчиков, малороссов по происхождению, находившихся в течение ряда лет в плену у немцев, что им предлагали “войти в организацию пленных малороссов, стоящих за отделение Украины от России”, обещая увеличить за это “паек, … давать менее изнурительную работу и лучшее вознаграждение”. Но они и слышать не хотели “о такой сделке со своей совестью” и с огромным риском для жизни бежали из плена. При этом они пояснили, что русских считают своими братьями и признают лишь широкую автономию в составе России [60].
Эти настроения имели тогда весьма широкое распространение и сохранялись вплоть до окончания гражданской войны, показывая наличие нуждавшейся в реализации устойчивой тенденции. Так, “Украинский национальный комитет”, имевший связи даже с Галицией, всецело стоял на позициях неделимости России, отстаивая для Украины в будущем лишь местную автономию. Входившие в него представители украинского народа признавали “гибельность самостийных течений”, в их числе и движения под предводительством Петлюры, призывая к единению “русских сил” [61].
По записи № 62 заседания Юридического совещания от 13 июня 1917 г. можно с полным основанием констатировать, что Временное правительство не было противником украинской автономии. Оно настаивало лишь на соблюдении законных параметров при ее реализации органами власти всех уровней, включая обязательность волеизъявления народа путем всеобщего голосования и было против удовлетворения требований организации, полномочия которой сомнительны. Значительная часть населения даже собственно малороссийских губерний была в 1917 г., переломном и поэтому весьма показательном, против идеи автономии и украинизации. Из-за ставки именно на них и иные “этнические ценности”, а в дальнейшем и выход из состава России Украинская Центральная Рада не получила поддержки местного самоуправления, наиболее широко отражавшего настроения масс, ни в одном городе Украины, в том числе и в Киеве [62].
Для ведения переговоров об автономии Украины была создана комиссия из товарищей министра внутренних дел Н.Н. Щепкина и С.Д. Урусова, достаточно известных профессоров права С.А. Котляревского и Н.И. Лазаревского. Комиссия подготовила карту автономной Украины, согласно которой в ее состав могли войти только следующие губернии: Киевская, Волынская, Подольская, Полтавская и Черниговская. Таким образом, всего пять “собственно малороссийских” административных образований. По мнению современного крупного специалиста по проблеме российско-украинских отношений Д. Бондаренко, эти пределы являлись “исторически и этнографически справедливыми”, так как это именно та территория, которая вошла в состав России в разных пропорциях в 1654 г., 1793 и 1795 гг., и большинство населения ее составляли украинцы.
Слободская Украина и Донбасс принадлежали ей еще до воссоединения двух восточнославянских народов и имели, также как и Новороссия, смешанную заселенность с существенным преобладанием русскоязычного элемента. Отличало их кроме того то, что они изначально складывались как полиэтнонациональные субъекты империи, для каждого из которых русский язык и культура издавна служили скрепляющим и централизующим началом, своего рода устойчивым цивилизационным измерением. Население здесь не признавало власть Центральной Рады даже после большевистского переворота и ее III универсала, объявившего этот край территорией Украины. Оно смирилось с изменениями лишь под воздействием отмеченных выше обстоятельств, прежде всего при условии ненарушения целостности страны и государственно-политической интегрированности с Россией. В этой связи, можно сказать, Временное правительство защищало интересы всего русскоязычного населения губерний, где оно составляло большинство, и вполне оправданно, исходя из реальности, исключало их из предполагаемой “украинской автономии” [63].
Тем не менее, к сожалению, эти усилия оказались из-за нараставшего радикализма не реализованными, и, казалось бы, несбыточные замыслы при поддержке нового режима, руководствовавшегося уже иными представлениями по проблеме границ, оказались в значительной мере осуществленными. Вне этого контекста осталась лишь часть геополитического проекта “Украина от Карпат до Кавказских гор”, актуализация которого определенными группировками стала возрождаться наиболее интенсивно после произошедшего в 1991 г. распада СССР и дискредитации прежней объединительной идеи. Только теперь при его обосновании, как правило, привлекаются данные Всесоюзной переписи 1926 г., которые позволяют при обработке неизменно получать “высокий процент украинского населения” по регионам, где происходила когда-то смешанная восточнославянская колонизация, и по Северо-Западному Кавказу, разумеется, тоже.
Это подтверждают своими расчетами и российские ученые, занимавшиеся разработкой этнодемографических особенностей южной периферии [64]. Так, А.Г. Дружинин, касаясь численности в ее пределах “украинской диаспоры”, особо выделяет существенный разнобой цифровых показателей. Ему удалось установить, что в 1897 г. на выделяемом сейчас в северокавказский регион пространстве, на немалую часть которого, добавим, распространяется и названный геополитический проект, она составляла “1271 тыс., по переписи 1926 г. – 3107 тыс.”, а в 1959 г. – всего 170 тыс. [65]. И здесь действительно есть над чем задуматься. Резкий скачок за сравнительно короткий период, с 1897 по 1926 гг., украинского населения, а затем такое же резкое сокращение за равный, по сути, промежуток времени к 1959 г. нуждаются в объяснении. Возможность для этого, несмотря на кажущуюся загадочность приведенных демографических сведений, несомненно, существует.
Дело в том, что результаты, получаемые на основе этих переписей, не всегда сопоставимы и их сравнительный анализ не дает объективных сведений, адекватно отражающих соответствующую ситуацию. По решению Петербургского международного статистического конгресса 1874 г. определение национальности было признано возможным “по разговорному языку”. Два других обсуждавшихся варианта, “по этнологическим признакам и родному языку”, в конечном итоге были отвергнуты [66]. Впоследствии в выработанную методику внесли уточнения и за критерий установления национальной принадлежности был взят “родной язык”, за который нередко принимался разговорный, так как жесткой разделительной грани между ними в подавляющем большинстве случаев не существует. Особой же дифференциации для нетипичных встречавшихся отклонений регламентирующими предписаниями не предусматривалось. Такими подходами как раз и руководствовались при проведении переписи населения в Российской империи 1897 г., а также при организации всех переписей в 20-е гг. XX в. (1920, 1923 и 1926 гг.) [67], что обусловливалось, как видно, все тем же состоянием научных знаний.
Перепись 1939 г. имела совершенно иную наполняемость рубрикации о национальной принадлежности [68]. К тому времени было признано, что критерием ее определения должен быть не разговорный или родной язык, а самосознание. При сборе сведений задавался вопрос: “К какой национальности Вы себя относите?”, тогда как в 1926 г. спрашивали о родном языке или при возникновении заминок счетчики по своему усмотрению учету подвергали разговорный. Результаты переписи 1939 г., несмотря на все ее недостатки, порожденные своеобразием этапа развития страны, дали резкое повышение процента русских, проявив устойчивые последствия специфики формирования восточнославянского этнического поля в северо-западной части Кавказа. В северо-восточной – русский компонент имел еще более существенное преобладание в колонизации и в становлении казачества.
Таким образом, отмеченное наблюдение В.И. Даля, проведенное в середине ХIХ в. в зонах смешанного восточнославянского заселения южных окраин, подтвердилось вновь со всей очевидностью. Вместе с тем, это показывает, что важнейшим отражением исторического кода выступает самосознание, язык в данном случае имеет лишь вспомогательное значение. Известны примеры, когда язык в силу тех или иных обстоятельств утрачивается, но самосознание остается. При этом не исчезает и прежняя этнонациональная идентификация. Если разрушается последнее, то происходит смена кода в целом и переход вследствие этого индивидов, отдельных групп и даже сообществ в сферу функционирования других геополитических, цивилизационных и общегражданских планетарных систем. Различия в понимании этого и породили колебания в статистике при сборе сведений о населении в указанных регионах, а затем в подсчетах при ее изучении.
Отсутствие в прошлом объективных и разноплановых исследований на этот счет дает повод теперь некоторым современным украинским авторам соответствующей концептуальной ориентации выражать с вполне понятным подтекстом, сужающим еще больше границы России, недоумение, что перепись 1926 г. выявила две трети украинцев в составе проживавших на Северо-Западном Кавказе, при переписи же 1939 г. “украинцами могли назвать себя здесь только недавние приезжие из Украины” [69]. И это при том, что в 20–30-е гг. XX в. и в этой части страны проводилась принудительная украинизация, также как и в пределах бывшей Новороссии, включенных в пространство образованной после 1917 г. “национальной республики”, тогда как русификация, особенно в области культуры, носила естественный характер и искусственно никогда не насаждалась, тем более в тот промежуток времени, когда правящим режимом все русское подвергалось вытеснению [70].
Несмотря на целенаправленную идеологическую обработку, инициаторы компании столкнулись с массовым отказом родителей отдавать детей в школы с украинским языком обучения [71]. Однако в доказательствах наличия “геноцида” сторонники такой интерпретации уменьшения доли украинцев в западной части северокавказского края повторяют по сути один и тот же тезис: "...разными методами, в том числе террором и голодом 1932-1933 гг., кубанцам было предложено считать себя русскими"[72]. Отмеченная же особенность последствий уникальной этнонациональной восточнославянской эволюции до 1917 г., устойчиво проявилась еще раз при проведении переписи 1959 г., которую специалисты признают “самой благоприятной” из всех переписей в стране в XX в. [73]. Это нашло выражение при отклонениях от установившейся методики в опросах населения, допускавшихся в ходе сбора сведений скорей всего не в результате ошибок на местах из-за организационных упущений, а по разнарядке свыше.
Так, на сопредельных с Украиной территориях, которые по существовавшим, судя по всему, замыслам вслед за Крымом должны были быть переданы в ее состав, национальная принадлежность устанавливалась по разговорному языку, в то время как все остальное население идентифицировалось по самосознанию. В результате такого двойственного подхода даже самые близкие родственники, жившие в соседних селах, оказались записанными, если во внимание принимался разговорный язык, – украинцами, если самосознание – русскими. После этого в начале 60-х гг. XX в. ряд районов и территорий Ростовской области (Новоазовский и др.) были переданы без учета мнения населения и вновь с нарушениями принципа исторической справедливости “братской соседней республике”.
Идеологические стереотипы советской поры продолжают сказываться и на современных представлениях по обозначенной проблеме. Ростовский филолог Б.Н. Проценко, например, признавая наличие в смешанных диалектах в ряде местностей на юге России двойственных компонентов, относит, несмотря на это, всю языковую разновидность к украинской, игнорируя даже факт сложившегося устойчивого русского самосознания. Называя вывод В.И. Даля об особом “новороссийском наречии” ошибочным, он расходится с ним лишь в этнонациональном отождествлении смешанного говора, содержащего вместе с тем, по его же утверждению, русский словарный пласт. Ну а то, что само население свой диалект украинским не считает,
Б.Н. Проценко объясняет “недостатком языковой культуры”. Такой же “недостаток”, видимо, принимали в расчет, когда после включения в состав СССР закарпатских русинов записывали украинцами. Не будем спорить с этим, принимая во внимание то, что любой исследователь, безусловно, имеет право на использование понятийных условностей, сообразующихся с теми или иными концептуальными предпочтениями в поисках истины.
На наш взгляд, подчеркнем еще раз, соответствуют ей воззрения В.И. Даля, масштабный многолетний труд которого признавался и признается до сих пор замечательным “по полноте и точности” описания. В то время, когда он создавался в ХIХ в. [74], историческим изучением русского языка занимались многие выдающиеся представители отечественной лингвистики: Ф.И. Буслаев, И.И. Срезневский, А.А. Потебня и другие. Так или иначе, они также подтверждали результаты наблюдений В.И. Даля, в том числе и в том, что сложившийся на основе двух родственных восточнославянских языковых комплексов диалект на Юге России ни украинский, ни русский, он общий. О том, насколько были авторитетны эти подтверждения, можно судить хотя бы на основе того, что при проведении полевых экспедиций выявлялись даже оттенки говоров не только в пределах губерний, областей, но и отдельных районов [75].
Однако в зонах смешанной восточнославянской колонизации следует принимать во внимание все же не особенности говора, соединяющего разные языковые компоненты, показывающие происхождение миграционных потоков, а стадиальность самосознания. При их формировании даже в ХVIII – ХIХ вв., как  свидетельствуют факты, преобладающей выступала признававшаяся в той или иной степени принадлежность к общерусскому сообществу. Эпицентром формирования собственно украинского самосознания выступали, как видно, территории традиционного расселения. Но и в них, несмотря ни на что, продолжала сохраняться и на протяжении всего ХХ в., вплоть до распада СССР, самоидентификация “мы украинцы, мы русские”. Последняя, однако, была уже менее выражена. Тем не менее, в среде украинцев и сейчас сепаратизм предстает, по выражению изучавшего не один год параметры данного явления ученого
Н.И. Ульянова, не иначе как “комплекс настроений, созданных пропагандой”, весьма ограниченных и потому потребовавших немалых усилий, направленных на обоснование “существенных” отличий украинцев от русских [76].
До сих пор Украина не представляет из себя и государства с устоявшимся этнополитическим единством. Для значительной части украинцев,  например, И. Мазепа, изменивший России в ходе Полтавской битвы 1709 г. и переметнувшийся на сторону шведов, по-прежнему является предателем и его изображения на денежных знаках воспринимаются как издевательство над здравым смыслом, для какой-то части населения этой республики он выступает в качестве “героя и борца за идею национальной независимости”. Соответственно под таким же углом зрения, “предательства и целесообразности отдаления от Москвы”, рассматриваются действия тех современных политиков, которые стремятся сделать Украину членом НАТО.
Как показывают социологические опросы, в среде простого народа устойчиво сохраняется надежда на то, что разъединение с Россией носит временный характер. Единой остается и православная церковь, нравственные позиции которой в этом отношении остаются пока не оцененными по достоинству. Выражая настроения верующих, священники этой конфессии по всей Украине в том числе и в западных областях, продолжают нести службу, как и прежде, на русском и украинском языках, провозглашая перед началом молитв здравицы в честь патриарха “всея Руси” Алексея II. Так что не исчезла еще “гоголевская” Украина и она, возможно со временем скажет свое веское слово для истории.
Ссылки Б.Н. Проценко на казаков-некрасовцев, также служат подтверждением не в его пользу. По данным Д.В. Сеня, изучавшего специально эту этнокультурную общность казаки-некрасовцы действительно сохраняли язык и русское самосознание в инонациональной среде в пределах Турции, но утрачивали со временем самобытность, попадая в пределы воздействия восточнославянского этнического поля [77]. А это еще один довод в системе приведенных доказательств. Предпринятый аналитический разбор позволяет сделать несколько итоговых обобщений, имеющих принципиальное значение для дальнейших теоретических поисков и проработки практических деталей региональной политики.
Прежде всего, нужно учитывать то, что из-за незнания России и специфики формирования ее окраинной периферии после 1917 г. было допущено смещение кодов этнонационального развития. В следствии этого сдвиг произошел и в сторону евразийства, являвшегося до указанного рубежа лишь одной из тенденций в становлении российского государства, но отнюдь не преобладавшей. О масштабах воздействия второй доминирующей тенденции, какие бы ей не давались терминологические определения, можно судить хотя бы по тому, что в 1922 г., как заметил с удивлением, руководствуясь распространенным заключением “все империи развалились”, итальянский историк Дж. Боффа, бывшие окраины России подтверждали в подавляющем большинстве случаев свое стремление войти в состав воссоздающегося единого государства на правах автономий. Инициативу в его возрождении, наряду с другими проявили и украинцы [78], что, так или иначе, подтверждает некоторые положения предпринятого ретроспективного обзора.
Поэтому проект И.В. Сталина необходимо все же признать, несмотря на утвердившиеся его оценки, более реалистичным и отвечавшим в наибольшей степени существовавшим возможностям сохранения интеграции на основе российскости. Проект же В.И. Ленина исходил из неизбежности мировой революции и предполагал более аморфное государственное образование, с постепенным включением в него всех зарубежных стран после утверждения в них “советского строя” [79]. Укрепление евразийства в силу этого произошло, на наш взгляд, лишь после 1917 г., в том числе в определенной степени в связи с реализацией идеи “интернационализма”, предполагавшей внешнюю солидарность на классовой основе. Однако успех этой реализации вызывался, как показывает непредвзятое осмысление фактов, наложением на существовавший уже внутри страны общегражданский полиэтнонациональный синтез.
Именно благодаря этому как раз и удалось в тех условиях сохранить целостность складывавшегося на протяжении многих веков геополитического и цивилизационного пространства. Позитивный потенциал евразийства в этом отношении несомненен и его возможности до сих пор сохраняются. Однако это явление нельзя идеализировать, как это делалось в момент формирования представлений о нем в 20 – 30-ее гг. ХХ в. и на современном этапе развития научных знаний. Оно видоизменило складывавшийся государственно-политический баланс и направленность связанного с ним континентального взаимодействия. Из-за этого ранее сложившиеся общегражданские связи постепенно переводились на иной уровень сплочения, что создавало предпосылки для их последующего разрыва.
Вместе с тем было допущено смещение и в сторону западноевропейских реалий со сложившимися идеалами национальных государств. Заимствовался также опыт колониальных империй, в которых устанавливались тоже более или менее прочные цивилизационные контакты, но при явной подавляющей роли культурно-религиозных ценностей метрополий. В колониальных империях кроме того отсутствовало геополитическое континентальное взаимодействие и общегражданское государственное срастание, происходившее в России. Между тем и для нее была провозглашена необходимость “права наций на самоопределение вплоть до отделения” [80] даже в тех регионах, где был смешанный состав населения.
А к ним относились не только Северный Кавказ и Новороссия. На весьма обширной бывшей российской окраиной периферии сложились своеобразные консолидированные общности, важнейшей неотъемлемой базовой составляющей которых являлся русский язык и культура. Именно на их основе и происходило цивилизационное срастание различных как однородных восточнославянских, так и иных этнонациональных компонентов. В этих специфических контактных зонах прошлого необходимо было соблюдать принцип равенства всех народов, с предоставлением им культурно-национальной автономии и с обязательным сохранением объединяющей цивилизационной первоосновы: свободы пользования русским языком и культурой. Ее не удалось, как мы видим, вытеснить, например, из того же северокавказского регионального контекста, даже при помощи специальных мер, опиравшихся на мощнейшую идеологическую обработку населения.  
Эта закономерность повторяется и в наши дни. Нарушение в этих зонах  сложившегося цивилизационного равновесия пока приводит  лишь к разрушительным последствиям. Подтверждением может служить, в частности, непризнание Украины как государственного образования, вобравшего в себя в силу стечения ряда изложенных обстоятельств и мощное русское начало, требующее равноправного статуса, в том числе и в использовании языка. Распространяющиеся в этой республике утверждения, что крымские татары - это один из коренных народов, а русские – пришлые, выглядят, по меньшей мере, как нелепые. Цена этой несправедливости, как и разрушения восточно-славянского единства,  “творцами самостийности” к сведению не принимается.
Незнание же особенностей России нельзя ставить в вину только тем, кто волею судьбы после бурных событий в 1917 г. оказался у власти. Оно, так или иначе, предопределило их интеллектуальную драму, стратегические просчеты, обернувшиеся через несколько десятилетий распадом страны и масштабной трагедией для тех, кто оказался вне пределов привычных государственных границ. Впрочем, незнание России было присуще тогда всем политическим силам, заявлявшим претензии на ее переустройство. Вызывалось это, не в последнюю очередь состоянием разработанности знаний о ней, ситуацией в исторической науке, которая не смогла к тому переломному моменту дать ответы на  запросы эпохи.