Кавказская война явилась следствием внутрирегиональных, в том числе и внутригорских противоречий. Отражением их являлась, в частности, государственно-политическая солидари-зация значительной части населения Кавказа с Россией. Проявлявших же враждебность и оста-вавшихся непримиримыми усмиряли “не единой силою оружия, – а как предписывала еще в 1792 г. императрица Екатерина II в инструкции генералу Гудовичу, действовавшему на Кавка-зе, – паче правосудием и справедливостью”. Эта линия в проводимой Россией политике в этом регионе, как, впрочем, и в других, выдерживалась, в целом, весьма последовательно, лишь с временными нетипичными отклонениями.
В качестве определяющей ее выделил еще Н.М. Карамзин. В предисловии к “Истории государства российского” (1815 г.) он, в частности, призвал: “...с любопытством читать преда-ния народа, который смелостью и мужеством снискал господство над девятою частию мира, открыл страны, никому дотоле неизвестные, внес их в общую систему географии, истории и просветил... без насилия, без злодейств, употребленных другими ревнителями христианства в Европе и в Африке, но единственно примером лучшего”. Им же был поднят впервые и вопрос об особенностях формирования российских территориальных пределов: “... государи москов-ские ..., восстановив Россию ..., не алкали завоеваний неверных ..., желая сохранять, а не приоб-ретать...”. Этот вывод, сделанный около 200 лет назад, подтвердил не так давно американский историк Б. Елавич, но уже применительно к началу XIX в. По его утверждению, Россия после наполеоновских войн была единственной страной Европы, не имевшей намерений расширять свои границы, подтвердив это в серии международных договоров.
В эпоху завершения колониальных захватов и передела мира, обозначившуюся к середи-не XIX в., в Западной Европе получила довольно широкое распространение точка зрения, со-гласно которой решающим обстоятельством в образовании всех видов государств являются за-воевания. Ф.М. Достоевский в этом объяснении не без основания увидел некие цивилизацион-ные проявления: “... Насильственное единение человечества – идея, еще от древнего Рима иду-щая и потом всецело в католичестве сохранившаяся”. В противовес этому великий писатель выделил такие черты “русского духа”, как “...человеколюбие, всеединящее его стремление...”. Проблема эта активно обсуждалась и в российской исторической публицистике. Стремление к владычеству, основанному на “нравственной силе” прослеживается в том числе по ходу и на завершающих этапах Кавказской войны.
Однако именно на принуждение, “завоевательную политику царизма”, и обращалось как раз преимущественно внимание в многочисленных отечественных и зарубежных исследованиях проблемы. Становление России как многонациональной державы происходило под давлением специфических геополитических обстоятельств. Определяющим их стержнем выступало долго-временное совпадение интересов инонациональных сообществ на обширных просторах значи-тельной части Европы и Азии, что и способствовало их преимущественно добровольному еди-нению. Оценивая этот судьбоносный акт для своего народа, выдающийся армянский просвети-тель X. Абовян в романе “Раны Армении” в 1840 г. писал: “Да будет благославен тот час, когда русские... вступили на нашу святую землю...” и призывал соплеменников “прославить бога” за то, что услышал молитву и привел многострадальный народ “...под могущественную держав-ную руку русского царя”.
П.В. Киреевский в письме к М.П. Погодину в 1845 г. поделился таким наблюдением: на основе насильственного подчинения формировались государства на Западе, но не Россия. Н.Я. Данилевский сопоставляя отечественные и европейские несхожести в формировании геополи-тических пространств в 1869 г. в свою очередь заметил: “…все показывает… Россия… не за-воевательная держава,… она большею частью жертвовала своими очевиднейшими выгодами, самыми справедливыми и законными…”. На важность изучения этого указывал из загранично-го далека в 1935 г. и знаменитый русский гуманист Н.К. Рерих, с надеждой на то, что “когда-то будет написана справедливая, обоснованная история о том, как много в разное время Россия помогала различным народам, причем помощь эта не была своекорыстна, а наоборот, очень часто страдающей являлась сама же Россия”.
Непредвзятое изучение фактов неизбежно подводит исследователей к признанию этого. Так, И.С. Гаджиев после многолетнего их изучения также признал, что “Российская империя объективно обеспечила условия для спасения некоторых малых народов Кавказа от физическо-го исчезновения”. Укрепление ее позиций в крае, по его подтверждению, способствовало пре-кращению здесь “… беспрерывных истребительных войн сопредельных государств, братоубий-ственных конфликтов, кровавых стычек и распрей между народами …”.
Завоевания России, следует отметить, в преобладающей степени диктовались настоя-тельной потребностью защиты безопасности населения и государства в целом. В тех случаях, когда присоединение достигалось посредством принуждения, оно чаще всего вызывалось необ-ходимостью обеспечить безопасность тех рубежей, над которыми нависала постоянная угроза нападения. Наиболее беспокойным в этом отношении на протяжении нескольких столетий ос-тавалось южное направление. Частые и внезапные набеги на Россию восточных инородцев (крымских татар, ногайцев, горцев и др.), как правило, сопровождались грабежами, захватом людей, скота, имущества. После этих набегов подвергшиеся им области длительное время оста-вались в запустении, а пленных только в Крым приводили в таком количестве, что при виде их нескончаемых верениц очевидцы спрашивали, остался ли еще кто-нибудь там, откуда их приве-ли. Невольников массами продавали в Турцию и другие страны Востока.
Только в результате не прекращавшихся вплоть до включения Крыма в 1783 г. в пределы империи набегов, усилившихся особенно с ХVI в., после того, как Турция попавшим под ее влияние полуостровом вознамерилась систематически, по словам французского автора второй половины ХIХ в. Альфреда де Бессе, “разорять и устрашать Россию”, в общей сложности по-гибло более 5 млн восточных славян, преимущественно русских и украинцев. Вследствие этого заселенность южных территорий длительное время была низкой. Посетивший Россию в конце XVI в. английский путешественник Дж. Флейтчер даже на дороге между Ярославлем и Волгой обнаружил 50 полностью покинутых из-за набегов деревень. Если учесть все составляющие де-мографических последствий, не исключая и снижение естественного прироста населения, циф-ра потерь многократно увеличится. При подсчете же их на других участках южного приграни-чья масштабы трагедии России будут выглядеть еще более внушительно.
Например, на Кавказе, по данным Б.В. Виноградова, “разбойные нападения с похище-ниями людей, имущества, отгоном скота были нередкой действительностью рубежа XVIII – ХIХ вв.”, хотя туземные народы тогда отнюдь “не подвергались насаждению российских по-рядков”. Несмотря на это, по распоряжению высоких правительственных инстанций для того, чтобы не нарушать мирных отношений с горскими обществами, на Северо-Западном Кавказе был наложен даже строжайший запрет на преследования за пограничной рекой Кубань тех, кто предпринимал набеги. Его соблюдение связывало казаков в их ответных действиях и граби-тельские вторжения, ставившие их на грань хозяйственного разорения, производились фактиче-ски безнаказанно. Когда же в ходе одного из преследований было разорено несколько аулов на-тухайцев, по их жалобе генерал Власов, допустивший погром, был отстранен от должности и предан суду. Таким же наказаниям в случаях нарушения запрета на преследования вне пределов территории, находившейся под российской юрисдикцией, подвергались и офицеры ниже ран-гом. При этом как смягчающие “вину” не рассматривались их предшествующие заслуги, боевой опыт и высокая военная репутация.
Вспоминая первые годы своей службы в этом крае, генерал А.П. Ермолов пишет о нали-чии здесь постоянной угрозы для российских границ, как о чем-то наиболее значимом среди прочих государственных забот: “Набеги, убийство, разбои не менее были частыми”. Еще в 1818 г. в рапорте от 23 марта, направленному верховному правителю России, он со всей остротой поставил вопрос о “прекращении торга людьми”. Без искоренения нападений с целью увлече-ния “в плен людей…”, по мнению А.П. Ермолова, невозможно достичь “…спокойствия и безо-пасности”. А Р. Фадеев при осмыслении уходящих в прошлое событий, связанных с эпохой ус-тановления единства с Кавказом, уже на завершающей стадии устранения конфликтных зон от-метил: “Пожалуй, ни одна война, ни один иноземный завоеватель в течение столетий не причи-нили этому краю столько вреда, сколько торговля живым товаром”.
Представители иной концептуальной ориентации в науке склонны считать, что все при-водимые доказательства на этот счет “безосновательны” и имеют “идеологическую подоплеку”. Мурад Аджи в гепотетическом эссе “Полынь половецкого поля” (1994 г.), всецело построенном на весьма тенденциозных абстрогированных от фактов рассуждениях о становлении целостно-сти Евразии, все происходившее сводит к искаженному представлению: “… русские любили нападать на беззащитные степные страны”, ставшие “… незаметно для себя… “москальской вотчиной”, потеряв свободу.
Но наличие постоянной угрозы для российских границ в XVIII – первой половине
XIX вв. признавалось и в международных договорах. Так, еще по Ясскому миру (1791 г.), Тур-ция получив признание, несмотря на победу России в войне, своих прав над западными черкес-скими племенами, взяла на себя вместе с тем обязательства “употребить всю власть и способы к обузданию и воздержанию народов на левом берегу реки Кубань, обитающих при границах ея, дабы они на пределы Всероссийской Империи набегов не чинили, никаких обид, хищничеств и разорений Российско-Императорским подданным и их селениям, жилищам и землям не при-ключали ни тайно, ни явно, и ни под каким видом людей в неволю не захватывали”.
В оценках геополитической миссии России на Кавказе, таким образом, должен учиты-ваться эпохальный контекст, с наличием противоречивых тенденций, влиявших на ее осущест-вление. На это одним из первых обратил внимание Л.Н. Толстой в рукописных размышлениях над сюжетами рассказа “Набег”. По горячим следам событий он подметил то, к чему отечест-венная историческая наука подошла только на исходе ХХ в.: в Кавказской войне справедли-вость была на стороне России. “Кто станет сомневаться, – поставил вопрос перед современни-ками и потомками великий писатель, – что в войне русских с горцами справедливость, выте-кающая из чувства самосохранения, на нашей стороне? Ежели бы не было этой войны, что бы обеспечивало все смежные… русские владения от … набегов?”
Изучение исторической памяти населения на юге России, предпринятое в последние го-ды по инициативе Кубанского госуниверситета, вскрывает масштабность бедствия русского на-рода и его особой части казачества, проживавшей непосредственно в контактной зоне, чаще всего подвергавшейся грабительским вторжениям. Исследования такого рода, проводимые
О.В. Матвеевым, позволили получить дополнительные доказательства, запечатленные в “пре-даниях старины далекой” (сказаниях, песнях и в других разновидностях устного творчества масс), передававшиеся из поколения в поколение и сохранившие вековую боль до наших дней.
Справедливость в то же время, следуя размышлениям Л.Н. Толстого, была и на стороне горцев, особенно тех, которые не принимали участие в боевых действиях и не по своей воле страдали от их последствий. То, что Россия, применяя силу оружия, добивалась именно пре-кращения “грабительства” в свое время признавали и некоторые влиятельные мусульманские авторитеты. Вместе с тем, набеги имели не только внешнее проявление и направленность про-тив “чужих”, но и своих же соплеменников. В последнем случае, по свидетельству немецкого путешественника Э. Кемпфера, тоже похищалось все и продавалось, в том числе и люди, “тур-кам, персам и прочим в качестве крепостных”.
От грабительских вторжений страдали все без исключения народы края. Подтверждения этому встречаются, как удалось выявить З.Б. Кипкеевой при сборе различных сведений в среде северокавказской диаспоры в Турции, до сих пор даже в фольклоре. Она смогла найти на этот счет и другие документальные свидетельства. На основе собранного материала за рубежом
З.Б. Кипкеева, существенно расширив источниковую базу для отечественного кавказоведения, сделала вывод, что набеги, в частности для карачаевцев и балкарцев, до присоединения к Рос-сии представляли постоянную угрозу для этнического развития, так как приводили не только к экономическому разорению из-за массового угона скота, но и похищению людей. После же ут-верждения российской юрисдикции над этими народами аулы, также как и станицы, были взя-ты под охрану казачьих постов. Так что от набегов существовала необходимость брать под за-щиту и само туземное население, которое от них страдало не меньше.
Происходили они и в сопредельные регионы со Средней Азией. Отсюда русских плен-ников в огромном количестве поставляли на невольничьи рынки Хивы, Бухары, Коканда и др. О значительных размерах бедствия можно судить хотя бы по тому, что все посольства из Рос-сии, направлявшиеся в XIX в. в различные государства этого региона, вплоть до самого послед-него посольства в Хиву в 1873 г., имели поручения освободить из плена ее подданных. Эти пе-реговоры, как правило, не давали каких-либо результатов, и сложившееся положение продол-жало оставаться без изменений.
Тем не менее в случаях, когда умиротворение народов достигалось в результате военных акций, официальной дискриминации в отношении их в России не устанавливалось. Учитывая, что элементы добровольности и силового принуждения закономерны для становления любого государства, можно говорить о том, что проводившиеся Россией завоевания выступали частью общего геополитического стабилизационного процесса, происходившего на протяжении мно-гих веков в пределах Евразии.
В качестве решающей меры они признаются, как известно, в разрешении крымской про-блемы. Такое суждение между тем адекватно не отражает существа происходившего. И в дан-ном приращении территории прослеживается отмеченная двойственность. Еще до начала воен-ных действий покровительство России признали буджакские татары, такое же намерение полу-чало распространение в среде остального населения ханства. Завоевание же Крыма привело к освобождению проживавших там татар от влияния Турции и к прекращению набегов с этого полуострова в пределы России. Приостановились они на какое-то время и после завершения Кавказской войны во второй половине XIX в. еще на одном южном направлении. Огромные пространства начали заселяться народами империи и вводиться в хозяйственный оборот. Одна-ко в достижении европейско-азиатского равновесия были и свои нетипичные проявления.
К ним следует отнести прежде всего включение в состав России нескольких польских областей и Финляндии. Правда, первое включение можно объяснить тем, что Россия, ввязав-шись в конце XVIII в. в разделы Речи Посполитой, в союзе с Австро-Венгрией и Германией из-начально руководствовалась намерениями восстановить существовавшие во времена Киевской Руси этнические границы и действовала в соответствии с инициативами своих союзников. Во втором включении – необходимо принимать во внимание, что отвоеванная у Швеции террито-рия княжества до этого момента не имела никакой самостоятельности и обрела ее лишь ока-завшись в российских пределах в начале XIX в. Польша же когда-то сама активно проводила завоевания русских земель и не оставляла к ним своих притязаний впоследствии. Исходя из этого вряд ли можно признать объективным утверждение А.И. Герцена, отметившего в 1850 г., что разделы этого государства в пору его слабости “явились первым бесчестием, запятнавшим Россию”. Под таким углом зрения нельзя, безусловно, рассматривать эти и все другие ее завое-вания, диктовавшиеся в значительной мере обстоятельствами необходимости защиты ее госу-дарственных интересов и безопасности населения.
Тем более, что в этих завоеваниях солидарно с Россией принимали участие и многие другие заинтересованные в их успешном для нее завершении народы. И не только, кстати ска-зать, на Кавказе. В канве различных исторических событий существует немало тому не востре-бованных в должной мере для научного осмысления подтверждений. В Ливонской войне со Швецией за выход в Балтийское море (ХVI в.) на стороне России сражались, проявляя героизм абазинские, черкесские и иные инородческие соединения, в войнах с Польшей (ХVII в.), когда пользуясь моментом в российские пределы участили вторжения крымские татары в союзе с ма-лыми ногаями, этим вторжениям совместно с русскими войсками противостояли большие но-гаи.
Державные рубежи на юге надежно прикрывали не только казаки, но и калмыки, не еди-ножды осуществлявшие рейды возмездия в пределы тех, кто посягал на их спокойствие. По-пытки крымских ханов склонить их к измене оказывались безуспешными. Правители этого на-рода отвергали подобные предложения как неприемлемые и сохраняли верность России. Кал-мыки также принимали участие во всех войнах, которые ей приходилось вести в ХVIII и
ХIХ вв. Заслуги этого народа перед Отечеством находили когда-то признание на самом высо-ком правительственном уровне. В 1909 г. Николай II произнес даже специальную речь по пово-ду “верной службы калмыков России”, после чего по всей империи в православных храмах бы-ли отслужены благодарственные молебны.
Расширению территориальных пределов России сочувствовали и с пониманием к этому относились многие видные представители интеллектуальной элиты входивших в ее состав вос-точных инонациональных сообществ. Показательным в данном отношении является суждение крымско-татарского просветителя Исмаил-бея Гаспринского, высказанное им еще в 1881 г. на страницах тюрко-язычной печати: “...Россия еще не достигла своих исторических, естественных границ. Мы думаем, что рано или поздно границы Руси заключат в себе все тюрко-татарские племена и в силу вещей, несмотря на временные остановки, должны дойти туда, где кончается населенность тюрко-татар в Азии. Граница, черта разделяющая Туркмению и Среднюю Азию на две части – русскую и нерусскую – может быть политически необходима в настоящее время, но она неестественна, пока не охватит все татарские племена Азии...”.
Солидарность с Россией со стороны туземного (коренного) населения прослеживается и при завоевании части Кавказа, находившейся под влиянием непримиримых ее противников. В длительном и предельно сложном процессе установления единства с этим сложным краем про-исходила, как показывают реальности эпохи, борьба противоречивых тенденций, сопровож-давшаяся порой и их драматическим взаимодействием. Исключение же из динамики этого взаимодействия каких-либо деталей ведет неизбежно к искаженному восприятию прошлого.
Подтверждением состоявшегося гражданского приобщения служит, в частности, то, что сепаратизм на Северном Кавказе на рубеже XIX – XX вв., несмотря на сложность положения в крае, не получил сколь-нибудь широкого распространения. Тенденция на признание в среде ту-земного населения России своим отечеством набирало силу. В материалах, подготовленных в начале 30-х гг. для польской разведки, Б. Байтуган, один из последовательных сторонников идеи “горской независимости”, оказавшийся после завершения гражданской войны в эмигра-ции, дезинформировал по сути не только ее, но и общественное мнение на Западе об органиче-ской ненависти “масс ко всему, что русское…”. Непредвзятый разбор изложения в записке должен был бы и тогда вызвать сомнения в объективности подбора сведений и доказательств у добросовестных аналитиков из спецслужб, а тем более у современных представителей науки после ее публикации. В предисловии к ней и С.М. Исхаков так или иначе поддерживает версию “об извечной и всеобщей вражде горцев к русским” и достоверность приводимых в ее подтвер-ждение фактов.
Вызывает удивление, что без внимания остались сюжеты в тексте, где Б. Байтуган не раз с сожалением отмечает отсутствие в среде националистической горской интеллигенции “крепко спаянной сепаратистской группы…”, цельной идеологической доктрины и т.д. Не раз он сето-вал на “недоверие масс” к тем, кто отстаивал необходимость создания на Северном Кавказе не-зависимого государства. Весьма примечателен фрагмент о том, что все проходившие в услови-ях обострения кризисной ситуации в стране в 1917 г. горские съезды “… по существу не выска-зались за безоговорочное отделение от России”, который вступает в прямое противоречие с вы-водами, предложенными автором.
Б. Байтуган вынужден признать и то, что эти “… съезды, подобно аналогичным собра-ниям иных народов (украинцев, грузин, армян, азербайджанцев и т.д.), выявили минимум сепа-ратистских тенденций” и избранные от народов делегаты на них настаивали, имея соответст-вующие полномочия, “только на федеративном переустройстве русского государства в его прежних границах, где горцы составляли бы отдельную территориальную единицу”. По его же констатации впоследствии “… идея горской независимости перестала быть вопросом актуаль-ным, ибо перестала находить отголосок не только в стремлениях… народов… освободиться из под владычества России, но даже и в самой горской эмиграции”. Итак, противоречивость вер-сии показывает прежде всего несостоятельность укоренившихся представлений об “извечной и всеобщей вражде горцев к русским”.
В России из-за особенностей ее развития сложилась геополитическая реальность, при которой совпадение государственного и этнонационального полей в большинстве случаев не установилось. Ее государственное поле на протяжении многих веков формировалось на поли-этнонациональной основе. Это подтверждается и на постсоветском пространстве, единство ко-торого несмотря ни на что пока сохраняется. В ряде горячих точек, например, в Абхазии, Юж-ной Осетии, Приднестровье, население неоднократно изъявляло желание войти даже в состав России. В праве на самоопределение недопустимо существование двойных стандартов: одни – для больших, другие – для малых наций. Такое подразделение несправедливо. Это, безусловно, относится ко всем без исключения. Не должны игнорироваться позиции и отдельных частей то-го или иного народа. Стремление сохранить единство с Россией прослеживается и у чеченцев.
По свидетельству Г.В. Заурбековой, непосредственно наблюдавшей развитие трагиче-ских событий на Северном Кавказе на исходе ХХ в., “… сепаратисты убили сотни чеченцев за приверженность к России”, высказывания же против нее зачастую вызывали осуждение и не-одобрение у простых людей. Некоторые представители чеченского народа, рискуя жизнью, призывали при виде разгула националистической вакханалии: “Не допускайте, чтобы нас уни-жали травлей русских братьев”. Оправдания сепаратистов своей деятельности “извечной враж-дой русских и чеченцев еще со времен Кавказской войны” построены на исторических фальси-фикациях и вводят лишь в заблуждение общественное мнение, в том числе и за рубежом. Ссыл-ки на депортацию 1944 г. также не убедительны, так как она не вызвала среди тех же чеченцев и ингушей антирусских настроений.
Взявшись за оружие, при вторжении боевиков Ш. Басаева в 1999 г., ополченцы Дагеста-на подчеркивали, что защищают Россию, свою Родину и будут отстаивать, не жалея жизни, её целостность от любых угроз, откуда бы они не исходили, даже если это придётся делать под Москвой или на Дальнем Востоке. Переживший две чеченские кампании в конце XX в., генерал Г.Н. Трошев, отмечая произошедшие подвижки и в самосознании чеченцев, особенно в равнин-ных селениях республики, приводит следующее весьма красноречивое подтверждение во время второго пришествия российской армии: “Нас встречали как освободителей…, на броню цветы кидали, солдат молоком поили”. Представления о происходящем у большинства простых людей и поборников сепаратизма, как видно, и сегодня не имеют совпадения. Не случайно они не мо-гут обходиться без иностранных наемников.
После же начала наступления российских войск в сентябре-октябре 1999 г. немалая часть чеченского населения, по самым приблизительным подсчетам где-то треть от общей чис-ленности, переместилась в различные области России. В какой-то мере влияние на это оказыва-ло, по всей видимости, желание спастись “от бомб и снарядов”. Но, по верному, на наш взгляд, замечанию А.Б. Зубова, то, что эта часть населения показала неготовность “защищать незави-симость Чечни до последней капли крови, да и само направление … исхода в Россию, а не … в Азербайджан или Грузию, поддерживающие … мятеж …, – знаменательно. Могли ли абхазы во время войны с Грузией в 1992 г. бежать, спасая свою жизнь в Грузию, а армяне из Карабаха – в Азербайджан? Такое и помыслить несообразно, а чеченцы уходят, и уходят в Россию”.
Настроенность на расселение в ее “городах и весях”, по наблюдениям В.Х. Акаева, одно-го из видных специалистов по проявлениям современного исламского радикализма на Север-ном Кавказе, при определенных обстоятельствах может принять еще большее распространение. По его утверждению, многие чеченцы при общении, в ходе неоднократно предпринимавшегося в последние годы социологического опроса, “признавались в том, что первоначально воспри-нимали военных как освободителей от преступников и ваххабитов, терроризировавших мирное население”. И только “непропорциональное применение силы, приведшее к многочисленным жертвам среди мирного населения, случаи мародерства, насилия в корне изменили отношение народа к “силовикам”.
Выражая настроения, существующие в среде простого народа, А. Кадыров, взявший на себя ответственность управления республикой в непростой ситуации и превратившийся в по-следние годы в лидера национального масштаба, указал на “опасность ухода российских войск и предоставления Чечне новой независимости”. При этом он обратил внимание на следующее: “Бандитов, которые проводят взрывы и обстрелы, мы, чеченцы, зачастую скрываем. А значит, ключ к миру находится в руках самого чеченского народа. Но народ боится в полный голос ска-зать свое веское слово. И на это есть определенные причины. Во-первых, люди остерегаются того, что войска быстро выйдут из Чечни, как это было уже в прошлую кампанию, а жители ос-танутся один на один с теми, кто воюет против федералов”.
Люди под танки ложились при выводе российских войск из Абхазии, не желая их ухода, что, так или иначе, характеризует подлинную, вопреки версии советской историографии, роль России на Кавказе на протяжении многих столетий. Исключением не является и террористиче-ский акт в г. Москве 23 – 26 октября 2002 г. Как только о нем стало известно из средств массо-вой информации, тысячи чеченцев по всей стране, в том числе проживающие в российской сто-лице, заявили о желании предложить себя в обмен на заложников или в случае необходимости “идти даже на штурм”. Многие представители этого народа, как видно из выборочных интер-вью, до глубины души переживали о случившимся. Они искренне не хотели, чтобы из-за про-исков бандитов тень позора ложилась на всех. Действия экстремистов, объявивших себя “бор-цами за веру”, проводящими “джихад” (священную войну), осудило и мусульманское духовен-ство.
Подобные подтверждения можно продолжать до бесконечности. Они являются темой специального исследования. Россия, судя по всему, остаётся по-прежнему не только государст-венным образованием на полиэтнонациональной основе, но и идеей объединения. В основе ее политики в крае, несмотря на всю противоречивость геополитического процесса, лежала спра-ведливость. Спасая от угрозы полного уничтожения и защищая малые народы, Россия обретала нравственный потенциал, который, как видно, не утрачен и поныне.
В последние годы довольно часто ставился вопрос: “Что нужно было России на Кавказе и зачем она туда лезла и лезет?”. Ответ на него после проведенного исследования очевиден. Ис-торическое прошлое, как и современные принимаемые политические решения по региону, должны иметь человеческое измерение, а не классовое, партийное или какое-либо иное. Неко-торые специалисты полагают, что России, так же как и зарубежным странам, проявляющим ак-тивность на Кавказе, “нужна нефть, полезные ископаемые, геополитические выгоды и т.д.”. Конечно, это не мелочь, как не мелочь и судьба людей. России нужны прежде всего соотечест-венники, все, кто считает ее своей Родиной.