В.А. Матвеев
РОССИЯ И СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ
ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX – НАЧАЛЕ XX ВВ.:
ОПЫТ УКРЕПЛЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО ЕДИНСТВА
Сведения об авторе: Матвеев Владимир Александрович – ст. преподаватель кафедры отечественной истории новейшего времени Ростовского госуниверситета и кафедры истории и философии Северо-Кавказской академии государственной службы.
Домашний адрес: 344015, г. Ростов-на-Дону, а/я 5067.
Опубликовано в журнале: «Государственное и муниципальное управление. Ученые за-писки СКАГС» №3 2003г.
Степень изученности проблемы. Особенности административно-политического обуст-ройства российских окраин, и в частности Кавказа, остаются до сих пор наименее раз-работанными. Самое обстоятельное, но далеко неполное, изложение их было пред-принято еще С. Эсадзе в изданном в 1907 г. двухтомном труде, в котором преимущест-венно показывалось постепенное развитие гражданского управления Кавказом “со времен присоединения Грузии к России…”.
Для его составления автором были привлечены обширные архивные материалы кан-целярии наместника, военно-народного управления, сословно-поземельной комиссии и штаба Кавказского военного округа [1]. Обобщение их в своеобразной исторической записке явилось первой попыткой в раскрытии темы, имевшей тогда и познавательное, и практическое значение для преодоления в России революционной смуты.
С того периода в течение длительного времени эта тема специальному комплексному изучению не подвергалась. В разные периоды ХХ в. рассматривались лишь отдельные ее аспекты, как правило, в качестве дополнений к социально-экономическим или иным сюжетам. Примечательным в этой связи представляется неутратившее историографи-ческой ценности наследие В.С. Гальцева, А.В. Фадеева, А.Д. Даниялова [2] и др., поя-вившееся в 50 – 70-ее гг. Именно эти исследователи, как ясно теперь, ошибочно сопос-тавлявшие военно-народное управление с колониальным режимом и выделявшие в нем лишь карательные функции, сделали первые шаги в раскрытии его сущности.
Тогда же предпринимались усилия и по выявлению специфики организации делопро-изводства в системе военно-народного управления на Северном Кавказе. В этой связи следует упомянуть А.Г. Гаджиева, труды которого отличались высокой концентрацией данных из архивов. Произведенные на основе их описания, на мой взгляд, сохраняют соответствие высоким критериям научности и в наши дни [3]. Все сколько-нибудь зна-чимые положения из наследия тех, кто в той или иной степени занимался исследова-нием проблемы учитываются в контексте предпринимаемого анализа, с изложением существовавших точек зрения и сопутствовавших им концептуальных подходов.
Особо следует отметить статью Н.С. Киняпиной “Административная политика царизма на Кавказе и в Средней Азии в XIX в.”, опубликованную в 1983 г. в журнале “Вопросы истории”. Она давала новый импульс в осмыслении темы, предполагавший сравни-тельное изучение систем управления в двух весьма своеобразных ареалах “азиатской части страны”. Выявляя здесь общие принципы административного обустройства ав-тор, несмотря на существовавшие в тот промежуток времени теоретические каноны, сделала вывод о том, что “окраины Российской империи и ее центр составляли единый государственный организм” [4].
В начале 90-х гг. XX в. серьезное внимание преобразованиям в сфере туземных адми-нистративно-судебных учреждений в пределах Северного Кавказа было уделено Ж.А. Калмыковым, подвергшим систематизации сведения не только по кабардинским и бал-карским обществам, как заявлено в названии одной из специальных публикаций, но и по всему краю в целом. В ней представлены изменения в организации управления на высшем и местном уровнях преимущественно в конце эпохи Кавказской войны. При том, что нельзя согласиться с терминологическим расширением параметров этого за-тянувшегося на пол века конфликта, с указанием на всеобщее противостояние горских народов России, необходимо отдать должное добротности подбора фактов из различ-ного вида источников [5].
На рубеже XX – XXI вв. серьезное внимание на эту тему было обращено в ряде пер-спективных исследований научной школы академика В.Б. Виноградова [6]. Отечествен-ный опыт в государственно-политическом обустройстве иноэтнической периферии, как в них совершенно справедливо отмечено достаточно многообразен и представляет ин-терес не только для концептуального ретроспективного осмысления, но и для разре-шения современных проблем. В 90-е гг. минувшего века итоги многолетних изысканий в центральных, областных и республиканских архивах (в том числе ставших теперь за-рубежными), по данной проблеме были опубликованы автором представляемого ис-следования [7]. Оно является в какой-то мере развитием выдвинутых в них положений, с приведением подтверждений, не вводившихся ранее в научный оборот.
Вызывает удивление, что В.П. Пляскин в книге “Военные аспекты государственной на-циональной политики России на Кавказе (1864 – 1917 гг.)”, увидевшей свет в 2002 г., описывает систему военно-народного управления, ее подчиненность краевой и цен-тральной власти так, как-будто этой проблемой до него никто не занимался. Между тем значительная часть материала, изложенная им в разделе “Роль военной организации в поиске адекватных форм управления Кавказом во второй половине XIX – начале
ХХ вв.” [8] находила уже отражение и подвергалась концептуальной систематизации в моих опубликованных значительно раньше статьях. Первая из них по этой проблеме была издана еще в 1993 г., вслед за ней появились и другие. Высказывалась и идея о том, что военно-народная система является своего рода разновидностью косвенного управления [9].
Не знать об этом В.П. Пляскин не мог, что отчетливо прослеживается по ссылке к по-добию историографической справки, уместившейся всего в один небольшой сюжет. Речь идет о моем выступлении на конференции “Кавказская война: уроки истории и со-временность”, прошедшей в г. Краснодаре в 1994 г. [10]. Отраженный в нем вывод о том, что в основу системы военно-народного управления был заложен политический компромисс, отнесен без приведения каких-либо подтверждений к “русской имперской традиции” [11]. Обстоятельный анализ этой особенности российской системы управле-ния на Северном Кавказе предпринимался мной в предшествующих публикациях и продолжен с привлечением дополнительных доказательств, в чем можно убедиться по ходу дальнейшего изложения.
Подчиненность краевой и центральной власти. На Северном Кавказе при установлении единства с Россией, в том числе и в северных частях края, исторически сложились две системы управления: военно-народная и общегубернская. Военно-народное управле-ние было установлено для “инородческих территорий” в Дагестанской, Терской, Кубан-ской областях и Сухумском округе [12], а общегубернское – с 1896 г. в Черноморской и с 1899 г. в Ставропольской губерниях, которые управлялись с конца XIX в. на основе общего положения о губерниях, лишь с незначительными от него отступлениями и подчинялись краевым и центральным общегубернским органам власти [13]. Для Чер-номорской губернии дополнительно было сохранено еще и подчинение начальнику Ку-банской области [14].
В Закавказье военно-народное управление существовало в Карской, Батумской облас-тях и Закатальском округе, а общегубернское – в Тифлисской, Кутаисской, Бакинской, Елисаветпольской и Эриванской губерниях [15]. В тех же местностях, где население признавалось покорным, устанавливалось в ряде случаев гражданское управление. Распространялось оно и на города всего кавказского региона [16].
Рассмотрим подчиненность Кавказа, и, главным образом его северной части, высшей государственной власти, то есть именно ту вертикаль, от которой зависела целост-ность России как многомерного универсалистского образования. Изначально верхов-ная государственная власть в кавказском крае была предоставлена наместнику его императорского величества, наделенного широкими державными правами в вопросах местного гражданского и военного управления [17].
Его должность и звание главнокомандующего Кавказской армией в 1883 г. были преоб-разованы в должность и звание главного начальника гражданской части и Кавказского военного округа [18]. В 1905 г. наместничество на Кавказе по указу царя было вновь восстановлено [19], что должно было, как предполагалось, способствовать преодоле-нию проявлений “национальной обособленности и сепаратизма” [20].
В результате этого верховная государственная власть в крае оказалась непосредст-венно подчиненной российскому императору и окружавшим его центральным прави-тельственным структурам. Как личный представитель монарха на Кавказе наместник имел неограниченные политические полномочия, действовал по собственному усмот-рению, а в случае “беспорядков” мог также принимать решения о применении силы оружия. Ему были присвоены должности и звания члена Государственного Совета, Со-вета и Комитета министров, главнокомандующего войсками Кавказского военного окру-га и войскового наказного атамана Кавказских казачьих войск [21].
Кавказский наместник не был ограничен в своей деятельности центральными органами власти и не подпадал даже под влияние Совета министров, хотя по своему статусу и приравнивался к министрам. По гражданской части он подчинялся непосредственно царю [22]. Занимавший эту должность с 1905 по 1916 гг. граф И.И. Воронцов-Дашков пользовался, как признавалось, “исключительным положением в придворных кругах” [23].
Так как в управлении Кавказским краем существовали две различные системы, военно-народная и общегубернская, при наместнике были учреждены должности помощников по гражданской и военной частям и созданы специальные исполнительные органы: канцелярия по делам местностей, состоящих в ведении военно-народного управления и канцелярия по общегражданскому управлению [24]. До 1883 г. краевое военно-народное управление подчинялось особому начальнику при наместнике, утверждав-шемуся в должности после назначения высочайшим приказом и указом Сената. Затем оно было упразднено, а состоящие в его ведении губернские и областные управления были подчинены специальной канцелярии по этому ведомству при главном начальнике гражданской части на Кавказе [25], а с 1905 г. оно было вновь подчинено кавказскому наместнику [26].
Высшее общее руководство всеми подразделениями военно-народного управления в период преобразований 1883 г. временно оставлялось за военным министерством, за-тем было переведено в министерство внутренних дел и в конечном итоге снова возра-щено в военное министерство [27]. Тем не менее министерство внутренних дел Рос-сийской империи, где существовали специализированные подразделения, занимав-шиеся, в частности, духовными делами мусульман, неизменно сохраняло причастность к вопросам управления на окраинах, в том числе и на Северном Кавказе.
В его ведение, например, входило влияние в пределах своей компетенции на замеще-ние административных должностей. Это является свидетельством того, что иноэтниче-ская периферия официально признавалась составной частью единого российского го-сударственного пространства и в отношении ее не предпринимались дискриминацион-ные меры. Министерству внутренних дел подчинялись губернаторы и центральных об-ластей России [28].
Для сравнения необходимо отметить, что штат чиновников для зависимых стран от Франции, подбирался и назначался министерством колоний, существовавшим непо-средственно в самой метрополии [29]. К министерству колоний относились Манчжурия, Монголия, Тибет, и другие сопредельные подчиненные Китайской империи террито-рии, являвшиеся, по сути, обособленными от центральных областей окраинами [30].
В функции наместничества на Кавказе входило также взаимодействие с губернатора-ми, вице-губернаторами и другими главами административных структур разных уров-ней. Губернаторы и вице-губернаторы края назначались и увольнялись высочайшими приказами по гражданскому ведомству помимо министерства внутренних дел через I отделение канцелярии Совета министров. Именно в этом отделении сосредотачива-лись дела по Кавказу [31]. Перемены в прикрепленности наместничества на Кавказе к общей системе государственных учреждений ожидались лишь в самом начале 1917 г. [32].
Высшее гражданское и военное управление Дагестанской областью с 1883 г. было предоставлено военному губернатору (до этого существовала должность начальника области), который одновременно являлся командующим расположенными здесь вой-сками [33]. По служебной иерархии он подчинялся главному начальнику гражданской части и главнокомандующему войсками Кавказского военного округа, а с 1905 г. – кав-казскому наместнику [34].
Ему в свою очередь были подчинены начальники административных округов, имевшие более низкие офицерские чины. Вся власть на областном и окружном уровнях, таким образом, сосредотачивалась у военного командования [35]. Все выборные должности в сельских общинах, в том числе и состав сельских судов, утверждались начальниками округов, а решения областного народного суда вносились на утверждение военного гу-бернатора [36]. Тем самым самостоятельность сельского общинного самоуправления была ограничена.
Полномочия военного губернатора Дагестанской области, как видно, были весьма ши-рокими. Они соответствовали должности генерал-губернатора в существовавшей в тот промежуток времени в России должностной подчиненности, также совпадавшей с пре-доставлением командования войсками [37]. Генерал-губернатор в качестве “государева наместника” наделялся весьма широкими полномочиями, дававшими ему возможность осуществлять властный надзор за всей системой местного управления и судопроиз-водства.
Необходимо заметить, что эта должность сохранилась лишь в порядке исключения “в виду тех или иных политических условий …” только на окраинах, тогда как в целом по стране она была изъята из числа общих губернских должностей еще в 1837 г. [38]. Тем не менее иных различий с ними, кроме отмеченных военных функций, генерал-губернаторы не имели [39]. Это относилось и к Северному Кавказу. Практика же назна-чения военного губернатора в Дагестанскую область сохранялась вплоть до свержения монархии. Последнее назначение состоялось 15 января 1917 г. В соответствии с ним военным губернатором Дагестанской области стал Б. Ермолов, имевший звание гене-рал-майора [40].
Несколько по-другому строилось управление Кубанской и Терской областями. Оно ос-новывалось, в отличие от Дагестанской области, на удовлетворении административно-политических потребностей не только местных народов, но и российского казачества [41]. В Кубанской области 4,5 % местного населения находились под совместным об-щим управлением с казачьим населением, составлявшим 53 %, а в Терской области соответственно 80 и 20 % [42].
Военно-народное управление в этих областях, первоначально раздельное для каждой из них, заменяется в 1887 – 1888 гг. общим военным заведыванием с непосредствен-ным подчинением его войсковому наказному атаману Кавказских казачьих войск, наде-ленному одновременно полномочиями главнокомандующего войсками Кавказского во-енного округа и главного начальника гражданской части. По мнению правительства, это должно было “…поднять и укрепить воинский дух, экономическое благосостояние и тесно связанную с ним боевую готовность войск”. После этого произошло объединение в масштабах края военного руководства кубанским и терским казачьими войсками, а местное и казачье население в областях перешло под совместное управление, со-единившим в себе гражданские и военные функции [43].
С 1905 г. главное краевое управление казачьих областей и войск переходит к кавказ-скому наместнику [44]. Такая подчиненность верховной краевой власти существовала во всех российских казачьих войсках: Семиреченском, Туркестанском, Сибирском, За-байкальском и других [45]. Тем не менее, у кубанского и терского казачества политиче-ская и военная зависимость от высшей краевой администрации вызывала недовольст-во. В 1914 г. их представители в Государственной Думе вносили законодательное предложение об упразднении должности войскового наказного атамана Кавказских ка-зачьих войск с предоставлением наказным атаманам областей его верховных прав. Предложение это не было удовлетворено и к 1917 г. прежний порядок подчинения ос-тался без каких-либо изменений [46].
Помимо наместничества управлением Кубанской и Терской областей, согласно “Учре-ждения управления Кавказского края” (1888 г.) занималось военное министерство: ме-стным населением – Главный штаб, казачьим и всем остальным – Главное управление казачьих войск. Такая двойственность в управлении местным и казачьим населением вызывала необходимость объединить управление ими, сосредоточив его только в Главном управлении казачьих войск, где находилось все центральное гражданское и военное управление российскими казачьими войсками. Для этого в нем было дополни-тельно образовано Горское отделение [47].
В 1910 г. Главное управление казачьих войск в составе военного министерства и его Главного штаба было преобразовано в Казачий отдел [48], в ведении которого и стали поступать дела по внутреннему управлению и гражданскому устройству казачьих войск как отдельных территориальных единиц [49]. Тогда же Главное управление казачьих войск приняло соответствующее решение о передаче всех дел по управлению мест-ным населением Кубанской и Терской областей в азиатскую часть Главного штаба [50].
Во главе каждой казачьей области и войска был поставлен начальник, как правило, ка-зачий генерал, назначенный монархом и имевший звание войскового наказного атама-на. Его должность соответствовала должности генерал-губернатора [51]. По военной субординации наказной атаман был наделен полномочиями начальника дивизии и в его подчинении в соответствии с этим находился войсковой штаб. Что же касается гражданского управления, наказному атаману приходилось исполнять губернаторские обязанности [52]. В его распоряжении находилась и вся полицейская стража [53].
На местах управление также находилось в ведении казачьих офицеров [54]. Высшая власть, помимо того, сосредотачивалась в областных правлениях, являвшихся испол-нительными органами при областных начальниках [55]. В пределах Кубанской и Тер-ской областей местное население имело общее административно-политическое уст-ройство с казачеством [56]. Будучи самостоятельными общинами, со своим хозяйством и казной, кубанское и терское казачьи войска, территориально разделенные на отделы во главе с атаманами, управлялись на основании особых положений [57].
Сельские (аульные) общества имели свои самоуправления, находившиеся под вла-стью старшин и народных судей. На их должности чаще всего избирались представи-тели феодальной элиты и духовенства, дальнейшее утверждение которых российски-ми властями производилось при наличии признаков благонадежности. За самоуправ-лением иноэтнических сообществ в обязательном порядке осуществлялся внешний надзор: местный – участковыми начальниками и приставами, общий – атаманами от-делов (в Кубанской области) или начальниками округов (в Терской области) и высший – начальниками областей и областными правлениями [58].
В Ставропольской и Черноморской губерниях высшим управлением занимались губер-наторы [59]. Губернатору подчинялась и территория кочевых народов в Ставрополь-ской губернии. На ней так же было установлено общинное самоуправление, основан-ное на самобытных этнических традициях и религиозных воззрениях. Для исполнения управленческих обязанностей, у ведущих кочевой образ жизни народов избирались старшины, утверждение которых в должностях производилось вышестоящими губерн-скими учреждениями и губернатором. Для них элементы военного управления отсутст-вовали, но внешний надзор со своими особенностями существовал. Его производили назначаемые властями русские приставы [60].
Таким образом, в казачьих областях в высшем и местном управлении происходило двойственное сочетание начал российской государственной централизации и общин-но-этнической автономии, с предоставлением ей весьма широких прав внутреннего самоуправления. Однако самостоятельность инородческих общин, так же как и в Даге-станской области, была поставлена в рамки внешних административно-политических ограничений. Впрочем, такие же ограничения существовали и для русских крестьянских и казачьих общин. В Ставропольской и Черноморской губерниях, мы видим, тоже в ад-министративно-политическом устройстве предусматривалось внутреннее этническое самоуправление по местностям с установлением для него внешних российских госу-дарственных ограничений.
Необходимо заметить, что в сфере гражданских прав русская власть на всех окраинах империи, так же как и на Кавказе, избегала резкой ломки, считаясь с правовыми навы-ками населения, и оставляла в действии на управляемой территории и конституцию с сеймом в Великом княжестве Финляндском, и кодекс Наполеона в Царстве Польском, и литовский статут в Полтавской и Черниговской губерниях, и магдебургское право в Прибалтийском крае, и обычное право, местные законы в Сибири, в Туркестанском крае и т.д. [61].
Находившееся на особом положении Великое княжество Финляндское имело не только конституцию, дарованную еще Александром I, но и сейм, состоявший из представите-лей четырех сословий (дворян, духовенства, горожан и крестьян). Созывался он каж-дые пять лет и при Александре III получил в 1885 г. даже право законодательной ини-циативы. Местным правительством был сенат, назначавшийся императором, а связь с общеимперским управлением обеспечивалась через министра, статс-секретаря по де-лам Финляндии [62].
В государственном устройстве Российской империи сочетались элементы как федера-лизации (упорядоченное единение и самобытность частей, их самостоятельность в за-конных пределах), так и унитарной централизации (“политическое включение и сраста-ние”). Им соответствовали и параллельные надстроечные государственные формы: корпоративная (“объединение по свободной воле на основе общего интереса”) и учре-дительная (“объединение не снизу, а сверху на основе опеки и повиновения”). До 1917 г. учредительная (монархическая) форма правления соединялась с корпоративным са-моуправлением иноэтнических общин [63], что в других универсалистских образовани-ях в таком соотношении не встречается.
Однако эти элементы не были во всех деталях сбалансированы и не имели полной гармонии в сочетании и взаимодействии. Приведение их к такому состоянию было уде-лом будущих, так и не наступивших преобразований. Таким образом, федерализация, как было уже отмечено, в обустройстве России существовала в виде местной корпора-тивности с вариацией добровольных (договорных), вассальных (ассоциативных) [64] и унитарных (централизующих) связей еще задолго до радикалистской ломки 1917 г., со-провождавшейся наступлением состояния их расбалансированности и кризиса. Как считает И.А. Ильин унитарные формы государств исторически оправданы, продиктова-ны прежде всего особенностями развития и поэтому все утверждения, что они изжили себя и не имеют перспективы, безосновательны [65].
Системная совмещенность российских государственных ограничений в военно-народном управлении с гарантиями невмешательства во внутренние дела свидетель-ствует о том, что окончательная стабилизация достигалась при помощи не подавле-ния, как полагают некоторые исследователи, а политического компромисса, предло-женного всем горцам, несмотря на военное поражение непреклонных последователей теократической доктрины и всевозможных в ее русле ориентаций. В его рамках обес-печивалось их официальное признание, независимо от предшествующих обстоя-тельств вхождения, добровольных или принудительных, правда, с дифференциацией на переходный период в доверии властей, соотечественниками и предполагалось, что большинство горцев постепенно со временем признают Россию все же своим отечест-вом.
Представители русской власти после прекращения вооруженного противостояния ор-ганизовывали во второй половине ХIХ в. неоднократные выезды в нагорные общества, служившие опорой Шамиля в войне против России, в том числе и в самые отдаленные районы, для разъяснения покоренному населению, что его “право земельной собст-венности”, вызывавшее у горцев наибольшую обеспокоенность, “национальные и рели-гиозные чувства” и т.д. будут неукоснительно уважаться и соблюдаться. Кроме того, бывшим сподвижникам Шамиля давались заверения, что после прекращения борьбы все “... независимо от национальности, являются верноподданными гражданами Рос-сии” [66]. Именно гражданское приобщение, “слияние с другими подданными” [67] и было конечной целью этого компромисса.
Подобная практика взаимоотношений с иноэтническими включениями в формировании российского общегражданского пространства прослеживается с ранних стадий и в ней можно даже усмотреть некую традиционность. Так, обладавший обширной территори-ей Великий Новгород, предоставлял ее частям, как известно, значительную самостоя-тельность. По данным В.О. Ключевского, правившие здесь князья еще в XI в. “назнача-ли на местные правительственные должности людей из местного же общества”, сохра-няя тем самым привычные для него административные учреждения и их туземный со-став [68]. Но проявления политического компромисса встречаются и в более широком, евразийском, цивилизационном диапазоне.
На его основе строились, в частности, взаимосвязи Северо-Восточной Руси с Золотой Ордой в XIII – XV вв. В Крымском ханстве, предоставившим убежище казакам-некрасовцам, им дана была полная свобода “в делах веры и внутренних распорядков”. Их религиозные заведения (скиты, монастыри и т.д.), как и “вера отцов” в целом, нахо-дились у татар под защитою властей и считались неприкосновенной святыней. Таким образом, зависимость от ханских инстанций казаков-некрасовцев была также чисто внешней, в своей внутренней жизни они руководствовались сложившимися обычаями и установлениями, имея свое самоуправление на выборных началах [69].
Видимо Россия восприняла отчасти и эту особенность устройства империи Чингисхана, наследницей которой она стала с XVI в., приняв на себя миссию сохранения единства Евразии. Однако политический компромисс в пределах этой империи прежде всего обеспечивал стабильность для максимальной собираемости налогов с подвластного населения. Дань с Руси, например, как установил еще Г.В. Вернадский, стоявший на-ряду с другими учеными у истоков создания теории евразийства в 20 – 30 гг. XX в., со-ставляла “важный источник дохода… Золотой Орды” и за счет ее в значительной мере поддерживалось монголо-татарское владычество над огромной территорией, прости-равшееся в отдельные периоды вплоть до южных границ Китая [70].
В российском полиэтнонациональном государственном сообществе, как мы видели, оно поддерживалось за счет русского народа. В этом заключалось одно из принципи-альных различий между двумя историческими типами универсализма, имевшими сход-ный по некоторым параметрам евразийский контекст. В Крымском ханстве казаков-некрасовцев за предоставленные привилегии привлекали, используя внутриконфес-сиональный антагонизм, к набегам против сопредельных христианских народов, пре-имущественно самих же русских, из чего извлекались также немалые военные и мате-риальные выгоды.
Вместе с тем культивировались рецидивы религиозных войн, прокатившихся когда-то вследствие сходных идеологических разногласий по Западной Европе и в некоторых других регионах мира. Они сопровождались, на что, видимо, делался также расчет, трагедией взаимного истребления, подрывая на длительное время силы государств и их возможности к сопротивлению внешним агрессиям. В России политический ком-промисс с вошедшими в ее состав народами, в том числе и на Северном Кавказе, имел совершенно иную нацеленность: гражданское их приобщение, “слияние с другими под-данными” [71].
Административный аппарат и подходы к управлению. В управлении российскими ок-раинами, в том числе и Северным Кавказом, правительство стремилось к “установле-нию твердой государственной системы” [72], способной к взаимодействию с другими структурами империи и отличающейся эффективностью в функционировании. Дости-жение этих целей обеспечивал многочисленный чиновничий корпус и связанные с ним силовые подразделения [73], имевшие сдерживающее военное и охранительное (по-лицейское) предназначение.
Высший и средний управленческий аппарат на северокавказской окраине состоял пре-имущественно из русских чиновников, а в казачьих областях при его формировании учитывалась также сословная принадлежность. При замещении чиновничьих должно-стей высшей и средней категории определяющим был монархический принцип назна-чения. Представители туземных народов допускались на службу в низшие администра-тивные структуры на основании выборности и последующего вышестоящего утвержде-ния, а в высшие и средние – в исключительных случаях “за особые заслуги и предан-ность царю” [74].
Что касается высшего и среднего звена административного аппарата, то здесь препят-ствие для представителей туземного населения существовали лишь непродолжитель-ное время в ходе и на завершающих этапах Кавказской войны. Уже во второй половине XIX в. начинает реализовываться официальная установка на то, чтобы не привлекать чиновников из центральной России на службу в крае “без особой надобности”. Вместе с тем стали предприниматься меры “к созданию кадров чиновников из числа образо-ванных туземцев” [75].
И в офицерском корпусе на Кавказе, призванным организовывать в случае необходи-мости силовые акции, по данным современного исследователя С.В. Лурье, они имели такие же права, как и русские, даже занимая генеральские должности [76]. Как устано-вил американский историк Д. Хоскинг, в государственном аппарате России в XVIII – XIX вв. более 40 % высшего чиновничества имело нерусское происхождение [77]. Тенден-ция эта имела свойство лишь к расширению и не подвергалась колебаниям в зависи-мости от тех или иных обстоятельств, о чем свидетельствует практика управления и на северокавказской окраине, применявшаяся во второй половине XIX – начале ХХ вв.
Для осуществления управленческих функций на Северном Кавказе, таким образом привлекались и представители местных народов. Преимущественно это распространя-лось на туземные аристократические слои, относившиеся к феодальной элите, постав-ленные по иерархической традиции в привилегированное положение и вследствие предшествующего опыта владевшие специфическими административными навыками. При этом на первых порах предпочтение отдавалось тем, кто не принимал участие в движении Шамиля и не скомпрометировал себя причастностью к мюридизму. Русские офицеры также проходили отбор и назначение получали, как правило, “знающие быт и язык местного населения” [78].
Нередко военные чиновники, занимавшиеся организацией управления в азиатской час-ти России имели превосходное востоковедческое образование, либо познавали соот-ветствующие регионы, в том числе и Кавказ, на собственном весьма длительном опы-те. Использовались и знания представителей местных народов, поступавших на рус-скую службу. О значении исторических познаний в достижении геополитических целей в эпоху присоединения Кавказа к России уже говорилось в ряде моих специальных разработок [79]. Многие видные востоковеды непосредственно входили и в различные отделы Главного штаба, преимущественно в его азиатскую часть [80], где также прора-батывались немаловажные детали восточной политики России на конкретных участках.
Вместе с тем для этих целей проводились исторические изыскания. Сотрудники из этого департамента обладали глубокими и разносторонними специальными познания-ми (разбирались даже в тонкостях составления мусульманских манускриптов). Неслу-чайно именно к специалистам азиатской части Главного штаба по необходимости об-ращались за разъяснениями и советами по всевозможным специфическим вопросам [81]. Превосходное востоковедческое образование также нередко имели и армейские офицеры, а переводить арабские тексты могли иногда и низшие по званию.
Военные чиновники оставили самые обстоятельные сведения о всех наиболее важных для Отечества свершениях эпохи, которые наблюдали непосредственно или кропотли-во воссоздавали по служебным архивным фондам. Хотя эти сведения носили в преоб-ладающей степени эмпирический характер, их информационные достоинства несо-мненны. Даже такой негативно настроенный по отношению к России представитель националистической северокавказской зарубежной диаспоры, как А. Авторханов выну-жден был признать, что “.... самые лучшие.... труды о Кавказе написали царские гене-ралы” [82].
Самостоятельные изыскания в пределах входивших в сферу их деятельности окраин проводили и военно-исторические отделы при окружных штабах [83]. С. Эсадзе, упо-мянутый уже в историографическом обзоре, оставивший первое описание управления Кавказом и того, как учитывались в нем туземные обычаи и традиции после вхождения края в состав России, являлся редактором такого отдела [84].
В странах зависимых от Франции сотрудники привлекались в административный аппа-рат только из метрополии. Их подбором и назначением занималось министерство ко-лоний. Представители же местного населения допускались в чиновничий корпус очень редко [85]. В английских колониях во второй половине XIX в. наметился отход от пре-обладания форм военного правления и стала допускаться “коренизация” управленче-ских структур [86]. Но также как и в России, все высшие чиновники, включая губернато-ров, назначались только верховной королевской властью [87].
Такая практика комплектования высших чиновников, как и тех, кто занимал различные государственные должности получила наиболее широкое распространение в Британ-ской империи с 1858 г. От недопущения индийских служащих в органы управления от-ход стал происходить лишь с 1831 г. Но он распространялся только на вспомогатель-ные и малозначительные должности, имевшие сугубо подчиненный характер. На за-мещение высших постов в имперских структурах приглашались чиновники из Англии. Вследствие этого преобладание управленцев из местных жителей в колониях этой ев-ропейской метрополии замечалось на рубеже XIX – XX вв. лишь на уровне провинций. Несмотря на неоднократные преобразования, англичане так и не смогли установить в зависимых странах, в том числе и в Индии, более тесную связь между коренным насе-лением и своей администрацией [88].
В проводимой политике на Северном Кавказе руководство, напротив, стремилось к поддержанию “престижа русской власти у инородцев” не только при помощи твердого правления, но и показывая своими действиями, что “отечество о них заботится и они в нем не чужие”. По мнению наместника графа И.И. Воронцова-Дашкова, одобренного в резолюциях императором Николаем II, такой подход должен больше всего укреплять единство местных народов с Россией [89], являвшееся традиционно конечной целью проводимой на окраинах политики. За нарушение этого принципа обустройства окраин империи и “…ущемление прав… инородческого населения…” представителей власти разных уровней нередко снимали с должностей и отправляли в отставку.
Местная пресса в разных периферийных частях Британской империи скупости англи-чан при назначении на должности в управленческий аппарат постоянно противопос-тавляла “благородство русского правительства”, допускавшего своих “азиатских под-данных” на самые высокие государственные посты. Для проверки этой информации создавалась даже специальная комиссия. Ей удалось опровергнуть слух о их высокой оплате, так как все чиновники, в том числе и в центральных органах власти, “…в Рос-сии оплачивались плохо”. Однако эта комиссия подтвердила отсутствие дискрими-нации при назначении на высшие и средние административные должности представи-телей из туземных обществ на ее окраинах [90].
Управленческие структуры во всех европейских колониальных империях создавались во многом по образцам центров и метрополий, а покорители всячески стремились на-вязать туземцам “свою религию, свои законы, свою юстицию, свою администра-цию”[91], уверенные в том, что тем самым “приносят им несомненное благо” [92].
Наличие преимуществ по сравнению с теми же западноевропейскими и иными стан-дартами в подходах к управлению на российских окраинах находило в свое время при-знание за границей. В политике двух крупнейших империй на Востоке Отто фон Бис-смарк, выдающийся политический деятель Германии, много сделавший для ее объе-динения во второй половине XIX в. в период своего канцлерства, при сравнении уста-новил следующие различия: “Англичане ведут себя в Азии менее цивилизованно, чем русские; они слишком презрительно относятся к коренному населению и держатся на расстоянии от него… Русские же, напротив, привлекают к себе народы, которые они включают в империю, знакомятся с их жизнью и сливаются с ними” [93].
Даже в начале ХХ в., как заметил английский ученый Б. Рассел, британские служащие в Индии продолжали верить в то, что “обладают некими ценностями” и их во чтобы то ни стало следует передать коренному населению, “как бы мало оно того ни желало” [94]. Восточнославянская этническая система, составляя основу обширной империи, напротив отличалась паритетностью для инонациональных включений и не создавала угрозы их самобытности.
И.Б. Гаспринский, представитель интеллектуальной элиты крымских татар, в 1881 г. по этому поводу поделился следующими наблюдениями: “…Путешествия убедили меня, что ни один народ так гуманно и чистосердечно не относился к покоренному, вообще чуждому племени, как наши старшие братья, русские. Русский человек… смотрит на всех, живущих с ним под одним законом, как на “своих”, … не имея узкого племенного себялюбия” [95]. В то же время он указал на наличие ярко выраженного “племенного самомнения” у европейцев и даже у единоверных турок. “Слава богу, – продолжает да-лее свои сравнения И.Б. Гаспринский, – не то приходится видеть у русских. Мусульма-нин… чувствует себя одинаково хорошо и привольно, как сами русские, не тяготясь ни своим происхождением, ни отношением русского общества…” [96].
Такую же особенность в психологическом складе русского человека выделил в своих философских размышлениях о нем и Н.А. Бердяев. В этой связи он, в частности, отме-тил, что “русский человек мало способен к презрению, он не любит давать чувствовать другому человеку, что тот ниже его” [97].
Посетивший же Кавказ в 1914 г. английский путешественник отец Гарольд Бэксон, бы-вавший до этого неоднократно в колониях Британской империи, с восхищением отме-чал: “... Русские сделали в Грузии за последнее столетие … дело огромного масштаба. Благодаря миру и порядку, которые они ввели в стране, население умножилось, куль-тура развилась, выросли богатые города и селения. Русские чиновники никогда не про-являют в отношении туземцев той надменности и презрения, какие являются характер-ной чертой британских чиновников в наших колониях; русская природная доброта и ра-душие дают им возможность быть на совершенно равной ноге с грузинами, что не только не роняет, а наоборот, увеличивает престиж русской власти…” [98]. Отсутствие дискриминации подтверждали и находившиеся на императорской службе представите-ли местных народов, заявлявшие, что для них “русские более, чем родные”, так как “не делают разницы” между ними и собой [99].
Поддержание государственно-политической стабильности в зонах двойственного ци-вилизационного тяготения, сложившихся в силу тех или иных исторических обстоя-тельств в западных и восточных частях Российской империи, порождало особые слож-ности. К восточной зоне цивилизационного тяготения относился, как известно, и Кавказ, имевший неоднородное этноконфессиональное поле.
Именно в зонах двойственного цивилизационного тяготения существовала и более высокая предрасположенность населения к сепаратизму. Она проявилась, например, совершенно неожиданно для империи, когда Николай II, сочувствовавший стремлени-ям Александра III “создать однородную империю”, предпринял попытку встать на почву государственного национализма, являвшегося основой развития многих стран Европы и универсалистских образований Запада.
В этой связи в России к концу XIX в. наметилось сосредоточение власти в центре и преодоление обособленности отдельных специфических частей, имевших высокую степень самостоятельности. Тем не менее, как показывала практика, сохранение обо-собленности и отказ верховной власти от централизации ряда окраин, прежде всего Польши и Финляндии, были, по мнению С.С. Ольденбурга, “самыми минимальными ус-ловиями примирения с русской государственностью” [100].
Вместе с тем предпринимались политические меры, свидетельствовавшие, в целом, о неизменности курса в отношении инонациональной периферии и о приверженности в Петербурге прежним подходам, основанным на политическом компромиссе. Находясь в Варшаве в 1897 г., Николай II для смягчения враждебности, существовавшей в рус-ско-польских отношениях после подавления восстаний 1830 – 1831 и 1863 гг. разрешил сбор средств на памятник Мицкевичу, сооружение которого было намечено в этом го-роде. До этого его имя считалось “крамольным”, а великого польского поэта заслонял враг России, организовывавший польские легионы в Крымскую войну для поддержки усилий англо-франко-турецкого альянса.
Варшавский генерал-губернатор граф Шувалов, отличавшийся твердостью и неуступ-чивостью как администратор, был заменен мягким и обходительным князем Имеретен-ским. Во время пребывания в Варшаве российский монарх “ласково принимал пред-ставителей польского общества” и благодарил население за выраженные ему чувства. В рескрипте генерал-губернатору края он заверил, что будет и в дальнейшем забо-титься “…о благе польского населения наравне со всеми верноподданными державы русской” и напомнил еще раз о “неразрывном государственном единении” с ним [101].
Неустойчивость государственно-политической интеграции в одной из зон сохранявше-гося цивилизационного тяготения к Западу обнаружилась, например в 1899 г., когда финскому сейму был представлен законопроект, распространявший на подвластный ему край с некоторыми видоизменениями русский воинский устав. По этому поводу был издан высочайший манифест, в котором говорилось: “Независимо от предметов местного законодательства, вытекающих из особенностей … общественного строя, в порядке государственного управления возникает по всему краю и другие законода-тельные вопросы, каковые по тесной связи с общегосударственными потребностями не могут подлежать исключительному действию учреждений Великого Княжества…”.
Предполагаемые изменения, таким образом, носили весьма ограниченный характер. Сложившийся порядок издания местных узаконений оставлялся в силе, но кое-какие прерогативы по этому проекту закреплялись и за центром. Законы имперские, касаю-щиеся Финляндии, должны были издаваться императорской властью, причем заключе-ние высших административных органов края, а также финского сейма носили лишь со-вещательный характер. В Финляндии этот манифест вызвал недовольство [102].
Конфликт получил принципиальные свойства, и вскоре стала очевидна опасность его последствий, несмотря на то, что оставалась прежней общая направленность политики на этой окраине. Дальнейший ход событий показал, что попытка установить более тес-ное единство между Россией и Финляндией при помощи внешнего сближения учреж-дений на практике привела к обратным результатам: она создала единение между финскими и шведскими элементами края и спровоцировала нарастание сепаратист-ских настроений, наличие которых ранее у населения края не отмечалось. Вместо за-крепления Финляндии за Россией наметилось ее отчуждение [103].
Эта же закономерность проявилась и в такой зоне цивилизационного разлома как Кав-каз. При чем она распространялась и на народы, исповедовавшие христианство и пре-жде всего имевшие в прошлом свою государственно-политическую традицию. В 1903 г. здесь стали происходить протесты армянского населения против передачи имущества армяно-грегорианской церкви в ведение соответствующих управленческих структур. Мера эта была выдвинута В.К. Плеве по следующим соображениям: армянские цер-ковные имущества, управлявшиеся лицами, назначенными армянским патриархом (ка-таликосом), проживавшим в монастыре Эчмиадзине, давали крупные доходы, часть ко-торых, по агентурным сведениям, шла на поддержку армянских национально ориенти-рованных революционных организаций в России и Турции.
Желая это прекратить В.К. Плеве представил государю проект передачи этих иму-ществ в управление казны с тем, чтобы все выдачи на законные церковные и культур-ные потребности армянского населения удовлетворялись по-прежнему, но только под контролем русской власти. 12 июля 1903 г. был издан соответствующий высочайший указ. Армянское население восприняло его как попытку отобрать в казну церковные имущества и посягательство на свои священные права [104].
Несмотря на решительные протесты “против этой безобразной затеи” ряда высокопо-ставленных представителей власти в Петербурге, высшие правительственные инстан-ции по недоразумению поддержали эту меру, но вскоре, поняв ее ошибочность, сме-стили своего проявившего не компетентность ставленника, результаты деятельности которого, тем не менее, уже привели к обострению национальных чувств и распростра-нению антирусских настроений.
К таким же последствиям на Кавказе неизменно вели и грубые выходки некоторых должностных лиц ниже рангом, опускавшихся до призывов к выселению в Сибирь це-лых аулов или даже народов. Все это оборачивалось неизбежно лишь нарушением стабильности в регионе. Однако преобладавшие в политике благожелательные и ува-жительные отношения представителей русской власти к местным народам и общая ее направленность уничтожали или смягчали “подобные впечатления и обиды” [105].
Такие же отклонения допускались и по отношению к русским, особенно к низшим со-словиям, даже к таким казалось бы, привилегированным группам, как казачество. Ос-ведомленный в данном случае неплохо о состоянии дел в правительственных кругах, занимая не за долго до крушения монархии посты председателя Государственной Ду-мы и Комиссии по обороне, а затем и военного министра Временного правительства А.И. Гучков вспоминает, что “отношение к казачьим вольностям и … интересам в Пе-тербурге было своекорыстное, жестокое” [106]. Эти изъяны порождались, главным об-разом, субъективными просчетами, общая линия оставалась неизменной. Большинст-во русских чиновников не руководствовалось такими подходами.
Это находило выражение и в их отношении к одному из крайних проявлений “узкого национализма”, черносотенству, которое, как верно заметил С.Ю. Витте, сыграло ог-ромную роль в развитии радикалистской анархии в России [107]. Но лучшие предста-вители русской власти не только осуждали это проявление “узкого национализма”, но и вели с черносотенцами непримиримую борьбу. П.А. Столыпин, будучи министром внутренним дел, приказал одесской администрации разоружить и распустить большин-ство формирований “черной сотни”. И впоследствии при других премьерах министерст-во внутренних дел отказывало ей в регулярных дотациях, а командующий одесским военным округом продолжал преследовать черносотенцев в 1916 – 1917 гг. Также вели себя губернаторы Астрахани, Иркутска и другие высшие чиновники [108].
Свои трудности в сохранении государственно-политической стабильности существова-ли и в мусульманских районах Северного Кавказа, где двойственное цивилизационное тяготение имело ярко выраженный восточный вектор. Здесь требовались еще более осторожные подходы к организации системы управления, рассчитанные на постепен-ность предполагаемых изменений и вместе с тем ненарушимость условий установлен-ного компромисса со ставкой на традиционализм и исламскую составляющую. Но а то, как это достигалось в реальности, нуждается в специальном обстоятельном рассмот-рении.
Примечания
Эсадзе С. Историческая записка об управлении Кавказом. Тифлис, 1907. Т. 1–2.
Гальцев В.С. Перестройка системы колониального господства на Северном Кавказе в 1860 – 1870 гг. // Известия СО НИИ. Т. 18. Орджоникидзе, 1956; Фадеев А.В. Особенно-сти антиколониальных движений на Северном Кавказе в период империализма // На-циональный вопрос накануне и в период проведения Великой Октябрьской социали-стической революции. Вып. 1. М., 1964; Даниялов А.Д. Строительство социализма и развитие национальных отношений в Дагестане (1921 – 1940 гг.). Дис. на соиск. уч. степени докт. ист. наук. М., 1974.
Гаджиев А.Г. Помощь русского народа в установлении Советской власти в Дагестане. Махачкала, 1963 и др.
Киняпина Н.С. Административная политика царизма на Кавказе и в Средней Азии
в XIX в. // Вопросы истории. 1983. № 4. С. 35, 47.
Калмыков Ж.А. Административно-судебные преобразования в Кабарде и горских (бал-карских) обществах в годы русско-кавказской войны // Кавказская война: уроки истории и современность. Матер. науч. конф. г. Краснодар, 16 – 18 мая 1994 г. Краснодар, 1995. С. 120–122.
Виноградов Б.В. Кавказ в политике государя Павла I (1796 – 1801 гг.). Армавир; Сла-вянск-на-Кубани, 1999; Клычников Ю.Ю. Деятельность А.П. Ермолова на Северном Кавказе (1816 – 1827). Ессентуки, 1999; Его же. Российская политика на Северном Кав-казе (1827 – 1840 гг.). Пятигорск, 2002 и др.
См. подробнее: Матвеев В.А. Особенности административно-политического устройства северокавказской окраины России накануне революций 1917 г. // Исторические этюды. Вып. 1. Под ред. В.Е. Максименко, И.М. Узнародова. Ростов н/Д, 1993. С. 115–136; Его же. Была ли Россия “тюрьмой народов”? // Межнациональные отношения сегодня
(Сб. науч. тр.). Ростов н/Д; Донецк, 1994. С. 47–62; Его же. К вопросу о последствиях Кавказской войны и вхождения северокавказских народов в состав России. (Новое кон-цептуальное освещение проблемы) // Кавказская война: уроки истории и современ-ность. Матер. науч. конф. г. Краснодар, 16–18 мая 1994 г. Краснодар, 1995. С. 188–198; Его же. К вопросу о политическом устройстве северокавказской окраины России нака-нуне
1917 г. // Проблемы истории казачества XVI – XX вв. Ростов н/Д, 1995. С. 101–103; Его же. Отечество не только русских… (размышления о геополитических, историко-цивилизационных и этнонациональных особенностях российской государственности) // Научная мысль Кавказа. 1997. № 1. С. 31–40; Его же. Государственно-политическая централизация и местное самоуправление на северокавказских рубежах России до 1917 г. // Российский выбор. 1998. № 1. С. 40–49; Его же. Российский универсализм и федерализм на северокавказской окраине накануне революционных перемен 1917 г. // Вопросы северокавказской истории. Вып. 4. Под ред. акад. В.Б. Виноградова. Армавир, 1999. С. 56–62; Его же. Незамеченные итоги Кавказской войны // Россия в ХХ веке. Сборник статей к юбилею профессора Семенниковой Любови Ивановны. М., 2003. С. 262–274 и др.
Пляскин В.П. Военные аспекты государственной национальной политики России на Кавказе (1864–1917 гг.). Ростов н/Д, 2002. С. 88–127.
Матвеев В.А. Особенности административно-политического устройства северокавказ-ской окраины России накануне революций 1917 г. … С. 115–136; Его же. Была ли Рос-сия “тюрьмой народов”? … С. 47–62.
Его же. К вопросу о последствиях Кавказской войны и вхождения северокавказских на-родов в состав России. (Новое концептуальное освещение проблемы) … С. 188–198.
Пляскин В.П. Указ. соч. С. 88.
РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 3041.Л. 19-об-20.
Там же; ЦГИА РГ. Ф. 545. Оп. 1. Д. 251. Л. 8, 66; Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. Т. 67. Ставропольская губерния. СПб., 1905. С. 3.
Кавказский календарь на 1917 г. Отдел общий. Тифлис, 1916. С. 250 – 252.
РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 3041. Л. 19-об-20.
ЦГИА РГ. Ф. 545. Оп. 1. Д. 2960. Л. 1; Казанбиев М.А. Национально-государственное строительство в Дагестанской АССР (1920–1940 гг.). Махачкала, 1960. С. 9.
РГИА. Ф. 1276. Оп. 19. Д. 1. Л. 23, 33-об, 83-об; ЦГИА РГ. Ф. 242. Оп. 1. Д. 91. Л. 1;
Ф. 416. Оп. 1. Д. 70. Л. 10-об-11; Северокавказский край. 1917. 10 фев.
РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 51999. Л. 235-об.
РГИА. Ф. 1276. Оп. 19. Д. 940. Л. 17.
ЦГИА РГ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 749. Л. 9-об.
РГИА. Ф. 1276. Оп. 19. Д. 1. Л. 23, 33-об, 83-об; ЦГИА РГ. Ф. 416. Оп. 1. Д. 70. Л. 11; Приложения к стенографическим отчетам Государственной Думы. 3 созыв. Сессия 1, 1907 – 1908 гг. Т. 1. (№№ 1–350). СПб., 1908. С. 1365.
Исмаил-Заде Д.И. Илларион Иванович Воронцов-Дашков // Исторические силуэты. М., 1991. С. 48.
Кубанский курьер. 1917. 22 марта.
ЦГИА РГ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 749. Л. 2; Ф. 242. Оп. 1. Д. 91. Л. 1.
Там же. Ф. 229. Оп. 1. Д. 4. Л. 4; Ф. 416. Оп. 1 Д. 70. Л. 28–29.
РГИА. Ф. 1276. Оп. 19. Д. 1. Л. 96; Д. 940. Л. 17.
ЦГИА РГ. Ф. 83-с. Оп. 1. Д. 219. Л. 9; Ф. 416. Оп. 1. Д. 70. Л. 28-29; Ф. 545. Оп. 1.
Д. 2960. Л. 21, 28, 51-об.
Старцев В.И. Внутренняя политика Временного правительства первого состава. Л., 1980.
С. 193.
Черкасов П.П. Судьба империи. М., 1983. С. 53.
Паркер Р. Китай: его история, политика и торговля с древнейших времен до наших дней. Пер. с англ. СПб., 1903. С. 294.
ГАРФ. Ф. 1800. Оп. 1. Д. 49. Л. 1.
Северокавказский край. 1917. 4 янв.
ЦГИА РГ. Ф. 416. Оп. 1. Д. 70. Л. 28-29; Ф. 545. Оп. 1. Д. 2960. Л. 28.
РГИА. Ф. 866. Оп. 1. Д. 38. Л. 8-об-9-об.
Казанбиев М.А. Указ. соч. С. 9.
ЦГИА РГ. Ф. 13. Оп. 11. Д. 338. Л. 36–37.
Витте С.Ю. Избранные воспоминания, 1849-1911. М., 1991. С. 90.
Россия. Энциклопедический словарь (Б/и. Брокгауз Ф.А и Ефрон И.А. СПб., 1898.). Л., 1991. С. 161-162.
Исаев И.А. История государства и права России. Курс лекций. М., 1993. С. 173.
Дагестанские областные ведомости. 1917. 22 янв.
РГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 68800. Л. 1-14-об; Ф. 400. Оп. 1. Д. 106. Л. 5; ЦДНИ РО. Ф. 4.
Оп. 1. Д. 61а. Л. 14а.
Кавказский календарь на 1917 г. Отдел статистический. СПб., 1916. С. 190–237; Кубан-ский сборник на 1916 г. Т. 21. Екатеринодар, 1916. С. 4; Отчет начальника Кубанской области и наказного атамана кубанского казачьего войска о состоянии области за 1915 г. Екатеринодар, 1916. С. 4; Отчет начальника Терской области и наказного атамана терского казачьего войска за 1901 г. Владикавказ, 1903. С. 3; Отчет начальника Тер-ской области и наказного атамана терского казачьего войска за 1913 г. Владикавказ, 1914. С. 3; Государственная Дума. 3 созыв. Сессия 5. Стенографический отчет. Ч. 4. Засед. 138. 23 мая 1912 г. (Подсчет авт.).
ЦГИА РГ. Ф. 229. Оп. 1. Д. 1304. Л. 1; Ф. 545. Оп. 1. Д. 251. Л. 8.
Там же. Ф. 13. Оп. 1. Д. 749. Л. 27.
РГИА. Ф. 1276. Оп. 19. Д. 940. Л. 16-об, 27; РГВИА. Ф. 330. Оп. 61. Д. 1659. Л. 2.
РГИА. Ф. 1276. Оп. 19. Д. 940. Л. 16-об.
Там же. Л. 27; РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 61850. Л. 1–2-об; Д. 64527. Л. 1–2; Ф. 330. Оп. 61.
Д. 1659. Л. 2.
Хоруев Ю.В. Классовая борьба крестьян Терской области на рубеже XIX–XX вв. Орд-жоникидзе, 1978. С. 23.
ГАРФ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 105. Л. 4–5.
ЦГИА РГ. Ф. 13. Оп. 3. Д. 1236. Л. 257, 361; РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 61850. Л. 1–2-об;
Д. 64527. Л. 1–2.
Отчет начальника Терской области и наказного атамана терского казачьего войска за 1901 г. … С. 2; Отчет начальника Кубанской области и наказного атамана кубанского казачьего войска о состоянии области за 1915 г. … С. 3 – 4.
Заседателева Л.Б. Терские казаки (середина XVI – начало ХХ вв.). Историко-этнографические очерки. М., 1974. С. 221.
Хоруев Ю.В. Указ. соч. С. 23.
Государственная Дума. 3 созыв. Сессия 1. Стенографический отчет. Т. 2. Засед. 21.
5 июня 1906 г.
ЦГИА РГ. Ф. 545. Оп. 1. Д. 251. Л. 8, 66; Государственная Дума. 3 созыв. Сессия 5. Сте-нографический отчет. Ч. 4. Засед. 138. 23 мая 1912 г.
РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 68800. Л. 1–14-об: Ф. 400. Оп. 1. Д. 106. Л. 5.
ГАРФ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 105. Л. 3–4.
РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 28963. Л. 114; ГАКК. Ф. 454. Оп. 2. Д. 1503. Л. 43; Караулов М.А. Терское казачество в прошлом и настоящем. (Памятка терского казака). Владикавказ, 1912. С. 256; Алиев У. Карачаево-Черкесская автономная область // Жизнь националь-ностей. Кн. 1. Январь, 1923. М., 1923. С. 112; Раждаев П.Н. Основные черты организа-ции крестьянского хозяйства на Северном Кавказе. Ростов н/Д, 1925. С. 57.
ЦГИА РГ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 20. Л. 2; Д. 735. Л. 1; Ф. 545. Оп. 1. Д. 251. Л. 8, 66.
РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4171. Л. 14–14-об; Северокавказское слово. 1917. 19 янв.; 1917 год в Ставропольской губернии. (Под ред. Ф. Головченко). Ставрополь, 1927. С. 26.
Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. М., 1992. С. 84.
Там же. С. 22.
Ильин И.А. О грядущей России. Избранные статьи/Под ред. Н.П. Полторацкого. Св.-Троицкий монастырь, 1991. С. 27, 174.
Боффа Дж. История Советского Союза. В 2 т. 1917-1941 гг. М., 1990. Т. 1. С.18.
Ильин И.А. Указ. соч. С.54.
Дзидзоев В.Д. Указ. соч. С. 72.
ЦГА РСОА. Ф. 224. Оп. 1. Д. 134. Л. 3–3-об.
Ключевский В.О. Сочинения. В 9 т. М., 1987. Т. 2. С. 74.
Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска. В 2 т. (Б/и: Екатеринодар, 1913). Краснодар, 1992. Т. 1. С. 604.
Вернадский Г.В. Монголы и Русь / Пер. с англ. М., 1999. С. 7.
ЦГА РСОА. Ф. 224. Оп. 1. Д. 134. Л. 3 – 3-об.; Щербина Ф.А. Указ. соч.
РГИА. Ф. 1284. Оп. 241. Д. 147. Л. 203.
РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 51999. Л. 235; Т. 44. Д. 635. Л. 25.
Государственная Дума. 3 созыв. Сессия 5. Стенографический отчет. Ч. 4. Засед. 138. 23 мая 1912 г.
Хоруев Ю.В. Указ. соч. С. 36.
Лурье С.В. Российская империя как этнокультурный феномен // Цивилизации и культу-ры. Вып. 1. М., 1994. С. 127.
Хоскинг Д. Великое, но не рухнувшее прошлое? Размышления американского историка об истории и нации // Родина. 1995. № 1. С. 39.
Гальцев В.С. Указ. соч. С. 130.
См. подробнее: Матвеев В.А. Россия и Кавказ в объективе исторических познаний. Ар-мавир; Ростов н/Д, 1998; Его же. Исторические познания как фактор геополитических свершений // Научная мысль Кавказа. 1998. № 4. С. 20-32.
РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 50572. Л. 1; Д. 64527. Л. 1.
Шамиль на Кавказе и в России. Биографический очерк. Составила М.Н. Чичагова. СПб., 1889. С. 196.
Авторханов А. Империя Кремля. Советский тип колониализма. Вильнюс, 1990. С. 82.
ЦГИА РГ. Ф. 1087. Оп. 1. Д. 170. Л. 7.
Эсадзе С. Указ. соч.
Черкасов П.П. Указ. соч. С. 53.
РГВИА. Ф. 1300. Оп. 9. Д. 180. Л. 9-об.
Самойло А.С. Английские колонии в Северной Америке в XVII в. М., 1963. С. 43.
Шейэ Ж. Современная Индия. Ч. 2. Туземная политика. Пер. с фр. СПб., 1913. С. 254, 377 – 380, 391 – 393.
РГИА. Ф. 1276. Оп. 19. Д. 250. Л. 1, 40.
Шейэ Ж. Указ. соч. С. 401.
Шейэ Ж. Современная Индия. Ч. 2. Туземная политика / Пер. с фр. СПб., 1913. С. 1.
Рассел Б. Практика и теория большевизма. Пер с англ. изд. 1920 г. М., 1991. С. 96–97.
Цит. по: Троицкий Е.С. Русский народ в поисках правды и организованности. М., 1996. С. 152.
Рассел Б. Указ. соч. С. 96 – 97.
Гаспринский И.Б. Русское мусульманство. Мысли, заметки и наблюдения мусульмани-на // В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией. В 2 .ч. М., 1994. Ч. 1. С. 258.
Там же. С. 258 – 259.
Бердяев Н.А. Судьба России. М., 1990. С. 142.
Марков Л. На Кавказе после появления там России // Посев. 1993. № 2. С. 91.
Виноградов В.Б. Средняя Кубань: земляки и соседи. (Формирование традиционного со-става населения). Армавир, 1995. С. 25.
Ольденбург С.С. Указ. соч. С. 84 – 85.
Там же. С. 85.
Там же. С. 128 – 139.
Там же. С. 130 – 131.
Там же. С. 193.
Витте С.Ю. Указ. соч. С. 432; Марков Л. Указ. соч. С. 92.
Гучков А.И. Воспоминания председателя Государственной Думы и военного министра Временного правительства. М., 1993. С. 27.
Витте С.Ю. Указ. соч. С. 432.
Лакер У. Черная сотня / Пер. с англ. М., 1994. С. 54.
