«Никаких оснований для отделения Северного Кавказа от России нет»

05.07.06 18:33 Росбалт

«Никаких оснований для отделения Северного Кавказа от России нет»

Беседовала Яна Амелина, ИА «Росбалт». Ставрополь — Москва

Северный Кавказ – болевая точка России. О том, в каком направлении движется этот достаточно проблемный регион, рассказывает «Росбалту» участник прошедшего на днях в Ставрополе форума журналистов Южного федерального округа «Кавказ – наш общий дом», заведующий отделом социально-политических проблем Кавказа Южного научного центра Российской академии наук, профессор Виктор Авксентьев.

- Каков ваш прогноз развития ситуации на Северном Кавказе?

- Нынешние тенденции позволяют говорить о возможности реализации как умеренно-позитивного, так и умеренно-негативного сценариев как наиболее вероятных.

Умеренно-позитивный сценарий предполагает опору на имеющиеся точки развития и конструктивные стороны жизни Северного Кавказа (хочу отметить, что здесь не один негатив, как это часто рисуют). Желание подавляющего большинства населения — жить спокойно, без войн, без кризисов — и есть база для конструктивности в регионе. Даже в республиках, где отмечается расползание очагов нестабильности, в это вовлечено ничтожное количество населения. Огромное количество людей хочет мирной жизни, и в этом смысле нынешняя ситуация сильно отличается от ситуации середины 90-х. В годы распада СССР, «парада суверенитетов» здесь было не так мало людей, поверивших, что без России будет лучше. За последние 10-15 лет ситуация радикально изменилась. Несмотря на то, что основные конфликты, породившие затяжной кризис – чеченский и осетино-ингушский – не разрешены, они уже не в той степени определяют динамику процессов в регионе.

Умеренно-негативный сценарий основан на том, что возобладают вялотекущие негативные процессы, которые приведут к постепенному, но необратимому изменению ситуации. Затяжной кризис характеризуется деградацией экономики, распадом социальных связей, угасанием общественных институтов, окостенением общественного сознания. Люди начинают считать небезопасность нормой жизни. И в этом случае, даже если здесь не произойдет военных действий, каких-то невиданных терактов, ситуация всё равно изменится к худшему. Это проявится и в миграции населения – люди будут постепенно уезжать.

- Cейчас много говорится о выезде с Северного Кавказа русского населения.

- Пока люди уезжают поэтапно (эвакуационная миграция имеет место только из зон открытых конфликтов). Уезжает прежде всего молодежь – на учебу в другие регионы России и в более благополучные субъекты Северного Кавказа, в том числе в Ставрополь, Краснодар, Ростов. Уезжает, чтобы уже не возвращаться. Когда произойдет смена поколений, изменится и этнический состав – и это будет незаметная, но необратимая смена.

- Имеет ли отъезд русских политические причины?

- Конечно. Это прежде всего опасения за судьбу своих детей в связи с ухудшением этнополитической ситуации в регионе.

- Можно ли говорить о дискриминации русского населения в национальных республиках, или по сравнению с началом 90-х эта тема уже неактуальна?

- Как таковой, политической дискриминации нет. Если говорить об официальной политике, то во многих республиках приняты меры, призванные, наоборот, создать условия для закрепления русского населения, возвращения русских, даже создания им преференций. Но есть проблемы, связанные с ощущением небезопасности повседневной жизни. Всплеск национализма, произошедший в 90-е годы, будет иметь очень долгие отголоски. В повседневном общении ситуация может очень сильно варьировать в зависимости от структуры населения в регионе, органов власти, преступности, характера дальнейших миграционных процессов.

Мотивы мигрантов различны. Если бы уезжали лишь русские, мы могли бы говорить только о политических причинах, но отъезд представителей автохтонного населения доказывает, что дело и в экономических причинах тоже. Уезжают наиболее активные в экономическом плане, которые не могут найти себе применение на месте. Происходит смена не только этнической, но и профессиональной структуры общества, вымывание людей, способных к индустриальному труду, деловой активности. В конечном счете, это приведет к размыванию базы для восстановления и развития экономики, даже если в регион будет вкладываться много средств. Это – умеренно-негативный сценарий: ничего вроде бы не происходит, но через 10-15 лет мы обнаружим, что ситуация радикально изменилась.

- Какой из сценариев, на ваш взгляд, более вероятен?

- Для реализации обоих имеется достаточно оснований. Я колеблюсь в выборе и, скорее, склоняюсь к умеренно-негативному, но с возможностями перехода к позитивному.

- Каковы эти возможности?

- Четко очерчены территории роста – Краснодарский край и Ростовская область, где возрождается промышленность и современная индустрия. Ростов превращается в настоящий мегаполис на Юге России. Я выражаю большие надежды на то, что и Ставропольский край скажет свое слово и тоже станет такой территорией. Эти примеры показывают, что в регионе возможен существенный экономический рост, есть основа для конструктивного развития. Конечно, Краснодарский край отличается от Дагестана, от Чечни, но все же мы – единое геополитическое пространство, у нас схожие проблемы.

Впрочем, если рассматривать тенденции объективно, они делают умеренно-позитивный сценарий очень маловероятным. Есть и четвертый – апокалиптический, или алармистский, сценарий развития ситуации в самом критическом варианте, вплоть до отделения Кавказа, которым нас часто пугают. Однако никаких достаточных оснований для отделения Северного Кавказа от России нет.

Сейчас нет настроя на отделение. Сегодня Россия другая, меняется ее образ, ее облик. Конечно, не так быстро и хорошо, как хотелось бы, но все-таки это не ситуация 90-х годов, когда перед каждым человеком стоял вопрос физического выживания. Сейчас ситуация более стабильная, более устойчивая, более прогнозируемая. Но, хотя это и не самый вероятный вариант развития событий, его нельзя исключать. Подобные мысли могут быть снова вытащены на поверхность. Это вполне реально при определенных обстоятельствах.

- В каком случае может реализоваться апокалиптический сценарий?

- В случае крайне негативной ситуации в самой России. Если произойдет что-то наподобие дефолта, экономического коллапса, какого-то политического катаклизма, это отразится резким ростом сепаратизма на Кавказе. Он является специфическим, региональным проявлением целого ряда общих проблем. Но поскольку такие события не столь вероятны, то самодостаточности у этих процессов нет. Да, за переустройство всего Кавказского региона ведется ожесточенная борьба, но и Россия сегодня не та, что в первой половине 90-х годов. У нее формируется геополитическая доктрина, она начинает выступать как самостоятельный, мощный геополитический игрок.

- Изменились ли геополитические интересы России в кавказском регионе по сравнению с периодом СССР и, ранее, Российской империи?

- Да, конечно. Интерес как таковой формулируется от желаемого, но при формировании политики нужно исходить из возможного. Нет никакого сомнения, что Кавказ является одним из самых важных геополитических ориентиров России. Но игроки уже другие, по сравнению со временами царской России и Советского Союза. В современной геополитике основную роль играет не столько бряцание оружием, сколько непрямое применение силы. Здесь очень важны те образы и ориентиры, которые мы можем предложить тем субъектам геополитики, которых хотим вовлечь в свое геополитическое пространство. Только сейчас мы начинаем это делать. Что мы могли предложить до этого, в 90-х? Кризис, распад, развал?

- После многочисленных поездок по Кавказу и Центральной Азии у меня создалось впечатление, что местное население ждет от России вовсе не новых образов, а восстановления Советского Союза, пусть и в несколько иной форме.

- В прошлом году, впервые за всё постсоветское время, большинство участников всероссийского социологического опроса определили 7 ноября как революционный праздник. При этом 2005 год был не самым плохим для социального самочувствия. Этот возврат к советским ориентирам как раз и говорит о том, что новых ориентиров нет, они не предложены. Постсоветская власть, основанная на экономическом детерминизме, допустила колоссальную ошибку с точки зрения работы с символами, образами, идентификацией. Ее идеологи считали, что нужно решать экономические вопросы, а остальное решится само собой. Заслуга советской власти в том, что она с первых дней своего существования уделила большое внимание формированию новой советской идентичности, нового советского человека. Новая российская власть считала это делом вторичным, если вообще заслуживающим внимания. А это в определенных случаях даже более важно, чем экономика.

Безусловно, Россия должна предложить в том числе какую-то модель экономического развития, поиска своего места в мире, достижения благополучия людей. Пока мы не предложим такого варианта – на каком основании другие народы будут к нам тянуться? Конечно, они потянутся в сторону благополучия. И лишь постепенное протрезвление народов относительно этого «благополучия», его источников и механизмов формирования, заставит их медленно, шаг за шагом, поворачиваться к нам. Достаточно обнаружить, какую цену требуют даже не за само благополучие, а за право думать о нем — тогда и возникает вопрос о новых ценностях. Но пока мы не сформируем собственную позитивную идентичность – сейчас негативная преобладает – мы не сможем быть серьезными игроками на геополитическом поле. Пока мы можем только бряцать оружием, а смысл в том, чтобы найти себе искренних друзей, тяготеющих к нам в силу духовной и культурной общности, а не необходимости или зависимости от нефти.

- Но духовная общность – еще не гарантия стратегического партнерства. Армения и Грузия, во всем зависящие от России, пусть в разной степени, но демонстрируют поворот в сторону США.

- Америка нас просто переигрывает. Сейчас идет речь о новом поколении войн – о парадигмальных войнах. Оружие в них имеет вторичное значение. Первое и главное – кто победит в борьбе идей. Кто предложит более привлекательные модели развития, за тем и пойдут. А принуждать оружием или нефтью – это не решение. Нужно найти совершенно иные способы привлечения к себе.

Америка оседлала идею демократии. Правда, большую часть мира эта идея уже не прельщает, отсюда и развитый антиамериканизм. Но в постсоветских странах, еще не прошедших через демократические бомбардировки, эти идеи пока еще очень привлекательны. Это геополитическая игра, в которую мы тоже постепенно учимся играть, «Великая шахматная доска», по терминологии Бжезинского. И раз она великая, надо тоже быть великими гроссмейстерами.

- Советский Союз неплохо справлялся с этими задачами...

- Я бы так однозначно не сказал. Решая их, СССР и надорвался по-крупному. Не обладая ресурсами для воздействия на все части мира, он в итоге потерял влияние даже на ближайшее окружение. Царская Россия не была мировой державой – она была региональной геополитической державой. На эту роль, конечно, должна претендовать и современная Россия, и эта тенденция достаточно четко прослеживается сейчас у нашей власти. Никто не собирается влиять на события во всех уголках мира – мы на это не претендуем, мы не имеем такой возможности.

- Вернемся на Северный Кавказ. Насколько сказывается на ситуации в регионе влияние извне?

- Безусловно, оно заметно. Сейчас идет борьба за геополитическую конфигурацию Кавказа. В этом деле могут использоваться все конфликтные процессы – вопрос лишь в том, больше или меньше. Этнические конфликты происходят из внутренних причин. Чаще всего они связаны с неадекватностью государственной политики по отношению к тем или иным этническим группам. А вот потом результатами этих ошибок пользуются различные геополитические игроки. Все борются за то, чтобы использовать тот или иной конфликт для усиления своего влияния. Мы должны это учитывать. С другой стороны, не надо впадать и в другую крайность, списывая собственные промашки на чьи-то происки.

«Влияние извне» — в первую очередь, область компетенции спецслужб. А в области гражданской активности я бы отметил, что мы должны полностью переходить на внутренние источники финансирования неправительственных организаций. Это однозначно. Сами посудите, какую цель могут преследовать фонды, расположенные где-то в Америке или Европе и говорящие об установлении демократии на Кавказе? Почему речь идет об этом, а не, к примеру, о подъеме сельского хозяйства, создании ирригационных систем? Без гражданского общества мы не можем существовать, но нужны внутренние источники финансирования. И власти пытаются работать в этом направлении. К сожалению, они проявили непоследовательность, отступив назад, хотя никаких достаточных оснований для этого не было. Власть должна помочь создать грантовые центры-аккумуляторы внутренних ресурсов, после чего можно будет говорить о вытеснении с грантового поля иностранных жертвователей, деятельность которых вызывает много вопросов.

- С чем, на ваш взгляд, связана активность полпредства президента РФ в ЮФО в урегулировании осетино-ингушского конфликта, вызывающая серьезное недовольство обеих его сторон?

- Стремление власти урегулировать конфликт вполне понятно. Это – рана на теле регионального социума. Другое дело, нужно понимать, что такие конфликты с наскока не урегулируются. Это длительный поэтапный процесс. Основная задача – не дать конфликту на определенном этапе разморозиться. Вполне вероятно, что бесланский теракт был направлен именно на это. Худой мир лучше хорошей войны. Теперь критика обеих сторон обратилась против федерального центра. Ситуация сложная, мероприятиями (попытками возвращения ингушских беженцев в Пригородный район Северной Осетии – прим. Я.А.) недовольны и в Осетии, и в Ингушетии.

Принцип урегулирования такого рода конфликтов – выйти на «плюс» для обеих сторон. Конфликт пойдет по пути конструктивной деэскалации только в том случае, если этот путь развития примут обе стороны.

- Видите ли вы вариант такого «плюса» в данном конкретном случае?

- На эту минуту — нет. Конфликты, основанные на сепаратизме (а здесь заметны такие элементы – требования отделения части Северной Осетии и присоединения ее к Ингушетии) – это тупиковые конфликты. Тут даже теоретически нельзя найти выход, который был бы «плюсом» для обеих сторон — либо одна, либо другая будет считать себя проигравшей.

- Как же поступить властям?

- Как представляется, сейчас необходимо вернуться к стадии очень спокойного, медленного разрешения этой проблемы, поиска взаимоприемлемых решений. Нужно разложить конфликт на более мелкие составляющие и работать по ним. Нужна серьезная работа по формированию возможности людей разной национальности жить друг с другом. До тех пор, пока будут действовать установки «мы не можем жить вместе», – какое решение можно найти? Можно только навязать его извне, что не будет принято участниками конфликта. Такое решение можно поддерживать только силой, и то лишь некоторое время.

В первую очередь какой-то перелом должен наступить и у осетинской, и у ингушской интеллигенции. Нужно перестать искать виновных, копаться в истории, выяснять, кому ранее принадлежала эта территория, а начать думать, как она будет выглядеть через 5, 10, 15 лет. Пока этот перелом не произойдет в душах интеллигенции – а по моим наблюдениям, у народов Кавказа интеллигенция сохранила свои классические функции – серьезных сдвигов в урегулировании ждать не приходится. Интеллигенция способна сделать подобное усилие.

- Из истории конфликтов начала 90-х известно, что очень часто именно национальная интеллигенция выступала их идеологом и вдохновителем.

- Действительно, это так. Вспомним, как перед началом осетино-ингушского конфликта представители ингушской и осетинской интеллигенции вели долгие споры об исторической принадлежности Пригородного района, обосновывали притязания на эту территорию. Все это публиковалось в газетах, вбивалось в головы людей. Но где тогда выход? Интеллигенции нужно взять на себя миссию изменить эту ситуацию. Мы все равно будем жить бок о бок, между нами гораздо больше общего, чем различий – эту идею также должна предложить интеллигенция. Я понимаю, что это звучит немного утопично – но что делать? Силой конфликт не урегулируешь. Передать кому-то ту или иную территорию – это совершенно бесперспективно, это не решение проблемы.

- Достаточно ли компетентно окружение Дмитрия Козака, исходя из практических результатов деятельности полпредства?

- Да. Я рассматриваю деятельность полпредства под руководством Козака как оптимальные отношения науки и власти. В рамках Южного научного центра РАН мы провели несколько встреч с Дмитрием Николаевичем, обсудили важнейшие проблемы ЮФО. Это человек, который задает вопросы, который очень внимателен в общении, очень заинтересован, живо реагирует на любые предложения. Козак был направлен в ЮФО на волне резкого обострения ситуации, и ему удалось погасить по крайней мере часть этой волны. За весь период существования института полпредства это – самый удачный случай.

- Какое влияние оказал теракт в Беслане на ситуацию на Северном Кавказе в долгосрочной перспективе?

- Конечно, это произвело сильнейшее впечатление на всех жителей региона, прежде всего, в связи с гибелью детей. Недавно мы отмечали 11-летие трагедии Буденновска – это тоже была страшная трагедия. Ставропольский край принял сильный удар терроризма. Бесланские события отозвались в душе каждого. Происшедшее в Нальчике также могло принять гораздо большие масштабы, но спецслужбы справились с ситуацией, что говорит о росте их компетенции. Совсем недавно был эпизод военных действий в Нефтекумском районе Ставрополья. Это не получило большого резонанса на федеральном уровне, поскольку было локализовано – но факт крайне настораживающий. Всё это – звенья единой цепи, и люди это понимают, прекрасно отдавая себе отчет, что это могло случиться и с ними. И здесь нужно развести две вещи – профилактику террористических актов, что полностью находится в компетенции спецслужб, и профилактику терроризма, природу которого необходимо понять и бороться с ней.

- Насколько остро стоит на Северном Кавказе проблема исламского фундаментализма?

- Многое зависит от того, что понимать под этим термином. Ислам в регионе очень неоднороден. Этим пользуются отдельные экстремисты, но рассматривать это как причину террористической деятельности, наверное, было бы не совсем верно. Можно говорить об использовании исламского фактора. Людей надо каким-то образом мобилизовать, собрать, навязать некую идеологию – но сам по себе фундаментализм не является причиной.

- Какова динамика распространения исламского радикализма в регионе по сравнению с 90-ми годами? Исламистов становится больше?

- Оценить это достаточно трудно, но, в общем, скорее да, чем нет. Это очень сложный процесс. Не всякое распространение фундаментализма обязательно имеет радикальный характер. Он может ограничиваться только внутриконфессиональными отношениями, тогда как радикализм предполагает использование верующих для каких-то целей. Есть определенная динамика, но ее не надо рассматривать как вектор всего, что происходит в регионе. Радикализация настроений в мусульманской среде во многом связана с безработицей, особенно среди молодежи, с коррупцией, с обостренным чувством справедливости молодого поколения. Ислам дает им прибежище в этом мире, чем пользуются нечестные люди. В то же время более старшее поколение заинтересовано в стабильности и благополучии своей семьи, понимая, что развитие событий по радикальному варианту ухудшит их положение. Возникает очень сложное переплетение, которое нельзя оценить однозначно.

- В апреле прошлого года вы участвовали в парламентских слушаниях по проблеме устойчивого развития Северного Кавказа. В каком направлении двинулась ситуация за это время?

- Динамика очень противоречивая – она рассыпалась по разным субъектам Федерации. Там, где прогремели взрывы, случились теракты, это оказало обвальное влияние на экономику. Регион богат прежде всего рекреационными ресурсами, но как их развивать в такой обстановке? Мы видим развитие одних и, по крайней мере, временное «выпадение» других территорий. Регион рассыпался на целый калейдоскоп очагов развития и проблемных зон, но некоторое время назад Северный Кавказ целиком был проблемной территорией. Наверное, это позитивная динамика. Возможно, из отдельных очагов начнет складываться единый рисунок стабильности. Пока это трудно представить, но такой вариант нельзя отвергать. Ключевой вопрос – чем будет заниматься молодежь.