Ростовский государственный университет
Матвеев Владимир Александрович

Россия и Северный Кавказ:  исторические особенности формирования государственного единства  (вторая половина XIX – начало XX в.)

Ростов-на-Дону 2006

Печатается по решению кафедры Отечественной истории новейшего времени Ростовского государственного университета

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор, з аслуженный деятель науки РФ Ратушняк В.Н., кандидат исторических наук, профессор Кипкеева З.Б.

Ответственные редакторы: доктор исторических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ Виноградов В.Б.  и доктор исторических наук, профессор,

заслуженный деятель науки РФ Козлов А.И., под общей редакцией доктора социологических наук, профессора Епифанцева С.Н.

В монографии на основе разнообразных источников исследованию подвергаются исторические особенности формирования государственного единства иноэтнических сообществ Северного Кавказа с Россией во второй половине XIX – XX в. Анализ затрагивает динамику интеграционного процесса, противоречивые тенденции, геополитические и цивилизационные препятствия, а также российские подходы, инициативы по их преодолению. Наряду с этим рассматриваются причины сужения поддержки Шамиля, воздействие на происходившие перемены принципа единого Отечества являвшегося, по мнению автора, основополагающим в проводимой на окраинах политики. С реальностями эпохи соотносится и феномен мухаджирства, переселения части горцев в Турцию после завершения Кавказской войны, а также даются объяснения неэффективности предпринимавшихся русской администрацией попыток предотвратить трагедию. Показываются вместе с тем важнейшие позитивные итоги российской политики на Северном Кавказе к 1917 г ., равноправный статус окраины в составе России, дается обобщенная классификация изменений.

Рассчитана на широкий круг специалистов, интересующихся историей российской государственности, научных работников, преподавателей и студентов высших учебных заведений.

Содержание

Необходимость исследования особенностей государственного объединения России с сопредельной иноэтнической периферией существовала достаточно давно. Особый интерес для современности вследствие наметившегося изменения геополитического и цивилизационного равновесия на евразийском пространстве в ущерб стратегическим интересам России представляет изучение этого процесса в южных специфических ее ареалах во второй половине XIX – начале ХХ в., в эпоху, связанную, так или иначе, с завершением Кавказской войны.

Рецидивы сепаратизма своими корнями, как правило, уходят в прошлое и без его осмысления не доступны в ряде случаев для понимания. Подтверждением может служить и террористическая угроза. Связанные с ней акты напрямую подчинены достижению независимости. Сопоставление сепаратистских доктрин показывает, что они имеют ретроспективный идеологический подтекст. Формирование представлений об особенностях установления единства России и Кавказа на предшествующих этапах, с односторонними сугубо отрицательными оттенками, имеет огромный разрушительный потенциал, который нельзя недооценивать.

За счет этого как раз и возникает возможность использования “истории в интересах той или иной разновидности национализма”, что в свою очередь выступает “важнейшим фактором” для появления этнополитической напряженности [1]. Деструктивность соответствующих знаний особенно стала нарастать после того, как произошла дискредитация “интернационализма”, а связанное с ним классовое измерение исторического процесса было признано ошибочным. Влияние на появление сепаратистских настроений негативных знаний о прошлом подтверждается многими исследователями [2]. Опасность подобных интерпретаций особенно возрастает в наши дни, так как свои стратегические притязания на Кавказ объявили многие страны [3].

После дискредитации на исходе XX в. прежних идеологических конструкций, обеспечивавших целостность страны, искажения прошлого целенаправленно стали использовать заинтересованные силы для подрыва здесь позиций России. Ответ на этот вызов должен быть дан первоначально в исторической науке, с высвечиванием всех граней объединительного процесса, со сложностями и противоречивостью его развития. Объективные научные познания, от которых по-прежнему в немалой степени зависит судьба Отечества, способны сыграть немаловажную роль в преодолении трудностей. Наработки российской политики на иноэтнической периферии в имперский период весьма многообразны и могут учитываться в современных условиях, когда, в частности на Северном Кавказе, преодолеваются последствия государственной дестабилизации.

По оценке академика Российской Императорской Академии наук Н.Ф. Дубровина, “ни один уголок нашего отечества не имеет столь обширной литературы по всем отраслям знаний, какую имеет Кавказ” [4]. Наследие это создавалось стараниями многих выдающихся представителей науки и культуры [5]. Немалое количество специальных изданий появлялось до 1917 г. и по другим восточным окраинам. В них преимущественно излагались основанные на конкретных фактах сведения, проливавшие свет вместе с тем на различные аспекты существовавших в их пределах особенностей универсалистского сплочения и сепаратистских проявлений [6]. В изучении Востока, по существовавшему в свое время признанию, российская историческая наука удерживала лидирующие позиции [7].

Видные востоковеды, в том числе специализировавшиеся по региону, непосредственно входили и в различные отделы Главного штаба, преимущественно в его Азиатскую часть, где также прорабатывались немаловажные детали политики России на конкретных участках. Для этих целей проводились исторические изыскания. Военные чиновники оставили самые обстоятельные сведения о всех наиболее важных для Отечества свершениях эпохи, которые наблюдали непосредственно или воссоздавали по служебным архивным фондам. Хотя эти сведения носили в преобладающей степени эмпирический характер, их информационные достоинства несомненны [8].

Среди произведений такого рода весьма примечательна история Кавказской войны В.А. Потто [9]. По мнению специалистов, без нее до сих пор невозможно обойтись при раскрытии темы отношений России и Кавказа накануне и в момент установления их государственно-политического единства [10]. Перечень нетрудно дополнить еще не одним ярким и содержательным повествованием. Собирание российской державы поддерживалось, как видно по изложенным в них многочисленным фактам, напряжением сил и жертвами многих народов империи.

Предпринимались и другие попытки систематизаций, имевших отношение к исследуемой проблеме. Р.А. Фадеев, например, уже в 1860 г. выделил ряд особенностей российской политики на Кавказе, в том числе и ее интеграционные аспекты. Им были учтены также внешние влияния на региональные процессы, прежде всего Персии и Турции [11]. Внимание обращалось и на неудачи. Так, А.П. Берже в 1882 г. завершил описание выселения горцев с Кавказа, с которым пришлось столкнуться представителям русской администрации в крае при устранении последних очагов военного противостояния, отразив с максимальной полнотой драматизм ситуации [12].

Наметившиеся подходы, дополненные фактами и конкретным изложением событий, во второй половине XIX – начале XX в. развитие получили в фундаментальных обзорах событий в крае при включении его в состав России Н.Ф. Дубровина [13], П.И. Ковалевского [14], Ф.А. Щербины [15], С.С. Эсадзе [16] и др. представителей военного ведомства. Даже такой враждебно настроенный по отношению к России представитель националистической северокавказской зарубежной диаспоры, как А. Авторханов, вынужден был признать, что “самые лучшие ... труды о Кавказе написали царские генералы” [17]. В этой оценке нет какого-либо преувеличения. Познание края действительно в изучаемую эпоху было поставлено с размахом. Самостоятельные изыскания в пределах входивших в сферу их деятельности окраин проводили и военно-исторические отделы при окружных штабах [18].

Распространение получала в начале XX в. и негативная информация о России. При помощи ее некоторые оппозиционные силы вполне определенно задались целью “ослабить, расшатать … дезорганизовать силу государства” [19]. Отражая одну из тенденций его развития, в кризисных условиях негативная информация зачастую стала абсолютизироваться и отрываться от контекста исторических реальностей. Связанные с ней интерпретации в историографии темы формирования государственного единства России и Северного Кавказа возобладали лишь в условиях наступивших революционных перемен в 1917 г. и предопределялись конъюнктурой момента. Для обоснования права на власть сначала при Временном правительстве [20], а затем с наступлением советской эпохи, интересы России в Евразии, и в частности на Кавказе, были сведены при дискредитации царизма к представлениям о ее агрессивных постоянных стремлениях расширять границы империи [21].

На предшествующем этапе представления об этом складывались иначе, но не имели завершенной концептуальной оформленности. Именно от научного осмысления исторических особенностей формирования российской государственности на иноэтнической окраинной периферии в немалой степени зависело понимание происходивших в стране процессов. Интеграция в российское универсалистское сообщество, динамика этнополитических процессов в нем, в том числе после завершения Кавказской войны, изучению не подвергалась.

В 20 – 30-е гг. ХХ в. признание получило заключение “Россия до революции – тюрьма народов”, распространявшаяся на объяснение обстоятельств установления государственного единства России с Северным Кавказом. Заимствованное из публицистического наследия В.И. Ленина [22], оно также подкреплялось набором тенденциозных доказательств о том, что “только Великий Октябрь принес им освобождение” [23]. Иногда делались уточнения: “узниками были все и русские тоже” [24] или “царизм эксплуатировал нерусские народности, … во всяком случае, не в большей мере, чем свой собственный народ, а нередко и в меньшей” [25] и т.д. Но от этого суть данных предопределенных установками свыше взглядов не менялась. Насаждением их занимались и специализированные управленческие структуры: Народный Комиссариат по делам национальностей (Наркомнац) и др. [26].

Восприятие прошлого стало подгоняться под “новое понимание русского исторического процесса”. Отвергая достижения “старой науки”, М.Н. Покровский одним из первых среди ученых уже в начале 20-х гг. ХХ в. с одобрения В.И. Ленина начал внедрять выделение в нем “классовой подоплеки” [27]. Становление этого подхода в основном завершилось к концу десятилетия. Тогда же, в 1929 г., на конференции историков-марксистов принимается своего рода рекомендация: считать, что с ХVI в. царская Россия “все более превращалась в тюрьму народов, освобождение из которой совершилось в 1917 г.”. Ее озвучила М.В. Нечкина, получившая одобрение и поддержку всех участников научного форума [28].

Это представление, как и классовое измерение исторического процесса, на основе материалов по Северному Кавказу в 20 – 30-е гг. ХХ в. внедряли, например, в своих трудах У. Алиев, Н. Буркин, А. Тахо-Годи, Н. Янчевский и др. Но именно ими в то же время положено начало изучению социально-экономических проблем, которым ранее должного внимания не уделялось [29]. На том этапе развития исторических знаний укоренилось представление и о колониальном статусе российских окраин в имперский период, а общегражданское сплочение населявших их народов относилось лишь к октябрьским свершениям 1917 г. По этой теме появлялись и специальные публикации Н. Лихницкого и др. [30].

Немаловажную роль в развитии соответствующих взглядов на том этапе сыграл, в частности, такой журнал, как “Революция и горец”, на страницах которого очень часто помещались публикации названных авторов. Точка зрения “об умышленном угнетении горцев царизмом” и насильственном их присоединении для этой цели последовательно отстаивалась в помещавшихся в нем воспоминаниях участников кризисных для российской государственности событий на Северном Кавказе в начале ХХ в. [31]. В такой тональности выдержана, например, книга Г.А. Дзагурова, посвященная переселению горцев в Турцию. Предпринятая в ней систематизация всецело спроецирована на отмеченные выше воззрения [32].

Некоторый отход от сложившихся канонов был предпринят в статьях Малой Советской Энциклопедии, переизданной в марте 1941 г. В них фиксируется указание на то, что “ленинско-сталинская национальная политика сделала нерушимой дружбу народов Советского Союза. Она создала единый великий советский народ”. Ее достижения продолжали абсолютизироваться и признаваться образцовыми. В отличие от энциклопедического издания рубежа 30-х гг. ХХ в. в них положение о периоде до 1917 г. претерпевает изменение: “Много веков творил историю своей страны великий русский народ вместе с другими народами России и во главе их вел героическую освободительную войну против насилий и издевательств … царских палачей, помещиков и капиталистов”. Автора статей Б. Волина не смущало отсутствие соответствующих подтверждений [33].

Отмеченная идеологическая установка продолжала действовать и впоследствии. С 1949 г., после сессии Академии наук СССР, посвященной 225-й годовщине основания Российской Императорской Академии, прошлое России стало изображаться с позиций воздействия ее уровня социально-экономического развития на другие народы, а дореволюционный этап – “как непрерывно крепнущая их дружба”, благодаря открывшейся перед ними революционной перспективе. Именно этот фактор было предписано рассматривать в качестве важнейшего условия интеграции окраин в российское государственное пространство. Национальные же движения, изображавшиеся ранее прогрессивными, были признаны реакционными и подлежали осуждению. А такой выдающийся их представитель, как имам Шамиль, возглавлявший сопротивление горцев на Кавказе с 30-х гг. ХIХ в., был назван после проведенной дискуссии, продолжавшейся четыре года, “английским шпионом” [34].

Замена прежней теоретической конструкции получила закрепление в ряде изданий, но вскоре в связи с идеологическими изменениями в стране тема наличия якобы освободительных устремлений на ее окраинах до 1917 г. стала снова освещаться в специальной литературе. В 50 – 80-е гг. ХХ в. взгляд на Россию как на “тюрьму народов” вновь возобладал, как, впрочем, дальнейшее развитие получил и тезис о “дружбе народов”. Только она относилась уже к советским десятилетиям и считалась следствием “ленинской национальной политики”. Композиционно соединение различных событий в тот период сводились к подтверждению лишь “общепризнанного” набора стереотипов. В этой связи можно даже говорить о движении научной мысли как бы по замкнутому кругу, несмотря на появлявшиеся ее вариации.

Это прослеживается и по исследованиям управленческих аспектов проводившейся в крае российской политики в эпоху после завершения Кавказской войны. В них неизменно отстаивалось положение о ее колониальном предназначении по аналогии с тем, что делалось в зависимых странах от Британской империи и иных европейских метрополий. В разные периоды развития знаний по проблеме рассматривались лишь отдельные административные преобразования, как правило, в качестве дополнений к социально-экономическим или иным сюжетам. В этой связи упоминания заслуживает наследие В.С. Гальцева, М.А. Казанбиева, А.Г. Гаджиева, А.В. Фадеева, А.Д. Даниялова и др., появившееся в 50 – 70-ее гг. XX в. Выявленные ими факты, несмотря на встроенность в существовавшие схемы, способствовали расширению представлений об окраинах отечественного Востока, в данном случае о Северном Кавказе [35].

Особо следует отметить в этой связи статью Н.С. Киняпиной “Административная политика царизма на Кавказе и в Средней Азии в XIX в.”, опубликованную в 1983 г. в журнале “Вопросы истории”. Она давала новый импульс в осмыслении темы, предполагавший сравнительное изучение административного обустройства в двух своеобразных цивилизационных зонах “азиатской части страны”. Выявляя при этом общие принципы, автор, несмотря на существовавшие в тот промежуток времени канононические предписания, сделала вывод о том, что “окраины Российской империи и ее центр составляли единый государственный организм” [36]. Это положение, необходимо заметить, противоречило сложившимся представлениям о сходстве их статуса с другими империями.

Вместе с тем, именно во второй половине XX в. было сделано немало в отечественной исторической науке для изучения национальной проблематики и, прежде всего, накопления эмпирических сведений из различных источников, в результате чего разработка знаний о Кавказе была выведена на качественно новую ступень. До сих пор, например, не оспаривается вывод о том, что с превращением капиталистического уклада в социально-экономическую доминанту во второй половине XIX в., генезис его охватил и иноэтнические северокавказские районы, в такой же мере, как и все остальные, имевшие с ними одинаковые формационные характеристики. Особенно соответствующая динамика стала нарастать после того, как этот край полностью вошел в состав России и превратился в составную часть ее территории. С тех пор здесь неуклонно происходило постепенное обновление хозяйственной жизни туземных народов, приводившее к разрушению натуральной разобщенности и приобщению к общеимперскому рынку. На рубеже XX в. российское экономическое влияние еще более возросло [37].

Несмотря на теоретическую заданность обоснований развитости капиталистических отношений в иноэтнической среде, многие ученые, тем не менее, после изучения конкретно-исторического материала, склонялись все-таки к тому, что новый уклад при наметившемся усилении его позиций среди прочих других к 1917 г. так и не стал преобладающим. Здесь сохранилась значительная отсталость, выраженная в феодальных, а зачастую и в патриархально-родовых пережитках [38]. Наибольший вклад в разработку знаний на данном направлении внесли такие ученые, как И.В. Мужев, М.И. Овчинникова, Г.Г. Османов и др. [39]. Отмеченные выше выводы дают основания полагать, что интеграция инородческого населения в структуру российских государственных отношений происходила на уровне формирования подданства и общегражданских связей.

Значение социально-экономических влияний также нельзя недооценивать в этом процессе, но и преувеличивать тоже, как это делалось ранее по предписаниям марксистско-ленинской методологии. Но и при ее использовании в отечественном кавказоведении были достижения. К ним, в частности, можно отнести исследование имамата Шамиля Н.И. Покровским (30-е гг. XX в.) [40] и феномена мухаджирства, переселения горцев в Турцию, Г.А. Дзидзария, фундаментальный труд которого в свое время вполне заслуженно удостаивался премии и выдержал несколько изданий (1975, 1982 гг.) [41].

Слабостью советского периода развития отечественной исторической науки является игнорирование предшествующих знаний, в том числе формировавшихся в эпохальном контексте Кавказской войны и закрепления края в составе России. Как можно судить по одному из специальных историографических обзоров [42], они соответствовали реальностям, опирались в ряде случаев на весьма ценные эмпирические наблюдения и должны восприниматься уважительно. Влияние различных политических обстоятельств не умоляют очевидных достижений отечественной науки, как по ходу Кавказской войны, так и на последующих этапах. Естественно, они были и в советский период, несмотря на чрезмерную идеологизацию. Впрочем, не идеологизированных знаний не существует, они так или иначе несут в себе мировоззренческие установки и выполняют соответствующие функции. Наряду с этим намечались в последние советские десятилетия в разработке знаний о Кавказе и иные подходы, не утратившие своей актуальности поныне.

Их систематизация была предпринята В.Б. Виноградовым в 1977 и 1987 гг. в обстоятельных обзорах литературы по теме Россия и Кавказ [43]. В них были выделены следующие наиболее значимые наработки в отечественном кавказоведении 70 – 80-х гг. ХХ в. Присоединение Кавказа в тот промежуток времени впервые стало рассматриваться “как длительный и противоречивый процесс, при явном тяготении части населения к России” (М.М. Блиев), введены в научный оборот материалы о сотрудничестве этнических сообществ региона с русским народом в промышленности и торговле, в борьбе с внешней опасностью (В.Г. Гаджиев), более углубленное освещение получили вопросы земельной политики и классовой борьбы (Н.П. Гриценко, В.П. Невская, Ф.П. Тройно, Ю.В. Хоруев и др.).

Кроме того, были подняты такие аспекты проблемы российско-кавказских отношений, как добровольное вхождение в состав России, боевое и политическое содружество в отражении внешней агрессии (Т.Х. Кумыков, М.-С. Умаханов), признавалась необходимость учитывать как прогрессивные, так и негативные моменты в этих акциях (В.Б. Виноградов). Выявлено было и сочетание элементов подданства и военного союза в установленных контактах некоторых этнолокальных северокавказских областей с Россией (Кабарды и др.), при сохранении их полной самостоятельности (В.Н. Сокуров).

Не утратило научной значимости и заключение о том, что интеграция России с Кавказом обуславливалась воздействием двух факторов: инициатив российского правительства и постоянно набиравшей силу пророссийской ориентации широких слоев самих горских народов, причем были отмечены и видоизменения политики в регионе на разных этапах (М.М. Блиев, В.В. Дегоев). Замеченной оказалась несостоятельность версии “об … агрессивности России” (С.Л. Тихвинский) [44]. Однако эти подходы только набирали силу и не оказали воздействия на существовавшие стереотипы.

Отход от них в начале 90-х гг. XX в. был предпринят в совместном исследовании Д.А. Напсо и С.А. Чекменева. Хотя оно посвящено установлению в прошлом дружественных связей карачаевцев и черкесов с русским народом, обобщения фактов, между тем, воспроизводят общий региональный фон. Авторы на основе имевшихся в распоряжении сведений из архивных источников изложили, на мой взгляд, достаточно убедительно, иное осмысление взаимодействия восточного славянства с иноэтническими сообществами при формировании в XIX в. геополитической конструкции Юга России на северокавказском направлении. Обосновано ими также положение о связанности и интегрированности данного пространства с центром и остальной окраинной периферией [45]. Для того периода обозначившейся сепаратистской угрозы труд Д.А. Напсо и С.А. Чекменева явился своего рода вызовом силам, заинтересованным в дальнейшем распаде страны.

Сказанное относится и к монографии двух других видных ученых М.М. Блиева и В.В. Дегоева. Ее издание в 1994 г. послужило весомым вкладом в изучение Кавказской войны и, можно даже сказать, ярким эпизодом в науке, показавшим огромный творческий потенциал ее представителей предшествующего периода. В сочетании с системой доказательств М.М. Блиевым и В.В. Дегоевым, вопреки сложившимся взглядам, была изложена точка зрения о том, что масштабный региональный конфликт с затянувшейся развязкой на шесть десятилетий явился не в последнюю очередь порождением набеговой традиции, существовавшей в ряде горских обществ [46]. Этот вывод встретил, как известно, резкое неприятие у многих специалистов по региону.

Впоследствии В.В. Дегоев отказался от занятой позиции и стал обосновывать набеговую экспансию наличием соответствующих предпосылок, получивших распространение в XIX в. в специфических версиях (тарикатах) ислама. Анализ идеологического влияния на устойчивость вооруженного противостояния части горских обществ при распространении на Северном Кавказе российской юрисдикции, следует отметить, в отечественной исторической науке был предпринят впервые [47]. Однако социально-экономический фактор, существование соответствующей практики, традиций играли также немаловажную роль. Связанная с этим систематизация фактов, осуществленная преимущественно М.М. Блиевым, выглядит убедительно.

Наиболее сильное воздействие на дальнейшее развитие соответствующих представлений в науке и обществе, как показали события постсоветской эпохи, оказала все же концепция “Россия до революции – тюрьма народов”, сыгравшая не последнюю роль в дезинтеграции былой государственной и цивилизационной целостности Евразии. С этой же целью “различные аспекты … борьбы горцев за независимость”, судя по всему, достаточно активно разрабатывали и ведущие научные центры Запада и Ближнего Востока.

Показательным в данном отношении является, например, Международный Шамилевский симпозиум, созванный в 1991 г. в Англии по инициативе Колледжа Святого Антония Оксфордского университета и Центра азиатских исследований Лондонского университета. На нем были широко представлены специализирующиеся по проблеме школы не только Англии, но и США, Франции, Израиля и др., а также отечественные ученые, придерживающиеся соответствующей концептуальной ориентации. В дальнейшем, как заметил один из участников Г.Г. Гамзатов, “решения и рекомендации Оксфордской конференции послужили ... основой для продолжения ... разработок по шамилевской тематике и национально-освободительной борьбы кавказских горцев” [48]. Обсуждение ее заметно активизировалось. Особого упоминания заслуживают книги Р.М. Магомедова, А.Х. Рамазанова и др. [49]. В них также выдержан обвинительный уклон по отношению к России и ее политике на Кавказе.

А в 1992 г. в Анкаре при непосредственном содействии официальных турецких кругов был организован весьма представительный конгресс тюркологов, для участия в котором получили приглашения также специалисты из российских автономий и бывших республик СССР. На этой встрече высказывалось, среди прочих, суждение и о том, что “обширное тюркское сообщество Туран на Кавказе и в Средней Азии должно объединиться под руководством Турции”. Для убедительности выдвигалось и историческое обоснование: Турция – традиционная “заступница горцев” [50]. Руководство ее выражало тогда уверенность в том, что именно эта страна обретет, наконец-то, преимущества в консолидации пространств, населенных тюрками. Как и в прошлом, борьба за обладание этими регионами подкрепляется идеологическим противоборством, получающим все более широкое отражение на страницах зарубежных изданий. При этом политика Турции и Ирана на Кавказе изображается “оборонительной и миролюбивой”, а России – “агрессивной и наступательной” [51].

Основанное на данных представлениях направление в постсоветскую эпоху превратилось в одно из самых влиятельных не только в зарубежной (А. Авторханов, М. Гаммер и др.), но и в отечественной историографии (К.Ф. Дзамихов, В.Д. Дзидзоев, М.А. Керашев и др.). России по-прежнему приписывается “историческая вина за покорение и угнетение других народов” и она рассматривается в качестве последнего рубежа универсализма, который неизбежно постигнет участь всех империй. Данное заключение соотносится и с Северным Кавказом [52]. В 90-е гг. XX в. под углом зрения существования на окраинах Российской империи “колониальных порядков” изучение преобразований в административной сфере туземных обществ во второй половине XIX – начале XX в. продолжили Ж.А. Калмыков, Г.Н. Малахова, А.И. Хасбулатов и др. [53].

Всякого рода оговорки о признании современной российской идентичности народов края не меняют сути. Настоящее, как известно, слагается из предшествующих этапов развития. Это касается и труда С.Х. Хотко, в котором допущено в дополнение к перечисленному набору “обоснований” выпячивание этнической исключительности и “цивилизационного превосходства” [54], основанного, как справедливо отмечено в одной из авторитетных рецензий, на недопустимой для ученого мифологизации прошлого [55].

На рубеже XX – XXI в. появились перспективные, на мой взгляд, исследования О.В. Матвеева, Ю.Ю. Клычникова, В.А. Кумпана, Л.В. Шатохиной и др. [56]. В них внимание стало обращаться не только на негативные стороны российского присутствия, как это делалось в исторической науке на предшествующих этапах [57]. О.В. Матвеев изучению впервые подверг этнополитические и социокультурные последствия Кавказской войны в северо-западных частях края, В.А. Кумпан – политику самодержавия в пореформенный период, Л.В. Шатохина и Ю.В. Клычников – ее становление в более ранние периоды XIX в.

В предложенном варианте оценок российской политики на Северном Кавказе “в дореволюционный период” В.Г. Шнайдером выделяется влияние государства на распространение “определенного … типа культуры на сопредельные территории” [58]. Однако в его совмещениях теории с фактами присутствует стремление уложить сложный интеграционный процесс России и Северного Кавказа в заранее выбранные параметры (“социальные циклы”), что противоречит принципу историзма. Циклические повторения и линейность, безусловно, не исчерпывают всего спектра происходившего и они отнюдь не детерминированы, как представляется автору [59].

Такой подход не стыкуется и с данными теории синергетики, допускающей случайности как решающие величины развития событий. Схематизм, видимо, породил и хронологические неточности. Одна из них отражена в названии. Вряд ли можно отнести к “дореволюционному периоду” вторую половину XIX в., когда у России существовали огромные возможности эволюционного обновления, не говоря уже о более ранних этапах, описываемых весьма подробно. Вместе с тем представленные в книге В.Г. Шнайдера результаты исследования содержат немало интересных описаний и являются вкладом в расширение диапазона восприятия заявленной темы.

Несмотря на интенсивную ее разработку в последние годы, сближение России и Северного Кавказа, итоги проводившейся политики к 1917 г. остаются не изученными во всей полноте, с учетом позитивных изменений и допускавшихся просчетов. На полноту не претендует и данное исследование. В нем выделен только государственно-политический аспект, воплощающий основополагающие принципы и подходы, оказавшиеся результативными.

В качестве объекта исследования из многообразия различных аспектов темы исторического взаимодействия России и Северного Кавказа выделены особенности формирования их государственного единства. В соответствии с этим предметом изучения и анализа служат тенденции и противоречия, сталкивавшиеся альтернативы в интеграционном процессе, его итоги к 1917 г. и незавершенность трансформаций.

Автор благодарен всем, кто оказывал содействие на разных этапах в исследовании данной проблемы. Особую признательность хотелось бы выразить декану исторического факультета Ростовского государственного университета, профессору И.М. Узнародову, заместителю начальника Департамента по вопросам правоохранительной деятельности, обороны и безопасности аппарата полномочного представителя Президента Российской Федерации в Южном Федеральном Округе А.П. Смирнову и доктору социологических наук, профессору С.Н. Епифанцеву, при непосредственной поддержке которого стало возможно издание этой книги.

Глава I

Динамика интеграционного процесса

и его составляющие § 1. Противоречивость тенденций

Идеи как формируют, так и разрушают государства. При этом созидательные выявляются из хода развития в прошлом, деструктивные – вырываются из его контекста. Именно такое развитие постепенно подвело Россию и Кавказ к необходимости единства. Это непростое геополитическое решение вырабатывалось целыми эпохами. Русское государственное присутствие в регионе намечалось еще с Х в., когда на Таманском полуострове было образовано Тмутараканское княжество. Появление восточнославянского этнического массива на Северном Кавказе в эпоху Киевской Руси признается не только отечественными, но и зарубежными исследователями [1].

С ХVI в., после того как геополитическая миссия объединения Евразии с окончательным распадом бывшей империи Чингисхана перешла к России, оно стало постепенно расширяться, сопровождаясь противоречивыми процессами. Некоторые племена и даже целые этнические сообщества уже с того периода начали добровольно принимать российское подданство [2]. В ХVI – ХVII в. в Москву поступали многочисленные прошения и грамоты от народов Кавказа с просьбами о покровительстве и включении их в пределы России. В 1552 г. поддержка была оказана пятигорским черкесам, подвергавшимся систематическим притеснениям со стороны крымских татар [3]. Прибывшим в Москву адыгским князьям была обещана защита их народа “… ото всех недругов”. Казачьему гарнизону основанного в середине XVI в. Терского городка ставится задача исполнять “… государственную службу и оберегать Кабарду” [4].

С возникновением междоусобиц у кабардинцев для их прекращения и “водворения порядка” неоднократно посылались русские войска. Такая поддержка оказывалась и другим обществам мирных горцев. По замечанию краеведа начала ХХ в. Ф.А. Щербины, добровольное вхождение в состав России было неустойчивым, от него происходили и отклонения [5]. Но по мере укрепления российского присутствия на Кавказе эта тенденция набирала силу. Колебания преодолевались при помощи воздействия на “экономические потребности и личные интересы” [6]. Это находит подтверждения и в современных исследованиях [7].

На принятие решений о подданстве уходило иногда немало времени, так как они были непростыми, в связи с ними нередко перед Россией возникали новые геополитические вызовы и военные угрозы. Осмотрительность при этом была, как видно, не излишней. Вопрос о вхождении калмыков, например, положительно разрешился в 1608 г. только после длительных переговоров, несколько раз прерывавшихся и возобновлявшихся [8]. Такая осторожность при принятии в подданство выдерживалась и в дальнейшем. В 1810 г. главный смотритель Малой и Большой Кабарды генерал-майор Дельпоццо информировал командующего на Кавказе, что “черный кабардинский народ три года к ряду посылал выборных от себя депутатов с просьбой принять их под покровительство русских …”, но ходатайства оставались в течение всего этого периода без ответа [9].

Кавказ издавна относился к зоне цивилизационного разлома и вследствие этого испытывал двойственное геокультурное тяготение, предопределявшееся главным образом религиозными различиями. На рубеже XIX в. Россия, следуя своему сакральному (духовному) предназначению в православном сообществе, оказала державное покровительство Грузии, а впоследствии и Армении и тем самым спасла единоверные народы от угрозы полного уничтожения. По поводу включения в состав России первой, изъявлявшей намерение вступить в ее подданство еще в 1587 г., то есть в XVI в. в период правления Федора Ивановича, после издания манифеста 16 января 1801 г. наблюдавшие непосредственно происходившее признавали, что на этот шаг в Петербурге пошли “… предубеждая совершенную гибель сей страны”, основываясь “… на добровольном согласии всего народа” [10].

Проезжая в 1832 г. по Военно-Грузинской дороге разведчик Ф.Ф. Торнау, находившийся, в том числе длительное время при разных обстоятельствах среди немирных горцев и вследствие этого разносторонне осведомленный о событиях на Кавказе, заметил, что через Дарьяльские ворота проходило много завоевателей, “находивших погибель себе и своих собратий по человечеству; одни русские прошли здесь не с мыслью об истреблении, не за добычей, а на защиту христианского царства, истекавшего кровью под ударами своих лютых мусульманских соседей” [11]. Такие представления, объективно отражавшие реальность, сохранялись достаточно долго.

В начале ХХ в. А. Церетели, выражая как деятель культуры существовавшие тогда настроения в Грузии в восприятии событий столетней давности, пишет о “союзе двух великих народов” как “твердыне Христова завета”. Данное мнение разделяли в тот период и многие другие представители просвещенных слоев этой части империи. Как нетрудно заметить, до указанного рубежа здесь из поколения в поколение передавалась лишь та оценка эпохального свершения в 1801 г., которая отражала действительность. Грузины считали, что “объединение с Россией произошло по их же воле …” и именно от нее исходило спасение от бедствий и страданий. А. Церетели, руководствуясь не идеологической конъюнктурой, а, прежде всего, здравым смыслом, призывал соотечественников: “Все это нужно помнить” [12]. Собственно говоря, это сложно оспаривать и в наши дни. Искажения в восприятии прошлого в данном отношении, появившиеся после 1917 г., тем не менее, сохраняются.

Становление России как универсалистской (имперской) державы, вобравшей в свои пределы множество различных народов, происходило под давлением геополитических обстоятельств. Определяющим их стержнем выступало долговременное совпадение интересов различных этнических групп населения на обширных просторах значительной части Европы и Азии, что и способствовало их преимущественно добровольному единению. Показательна в этом отношении, например, героическая защита небольшим русским отрядом при поддержке местного населения армянской крепости Шуша во время нашествия в 1826 г. персидских войск. Аббас-Мирза, руководивший осадой, решил жестокостью и коварством склонить на свою сторону находившихся в крепости армян и тем самым принудить гарнизон сдаться.

Рассчитывая на то, что духовенство пользовалось всегда у этого народа непререкаемым авторитетом, он приказал подвести под крепостные стены несколько сот армянских семей из окрестных сел вместе с архиепископом. Под страхом угроз “перебить всех” священника заставили уговаривать соотечественников “сдать крепость, хотя бы ради спасения стольких человеческих жизней”. Но в ответ на уговоры армяне стали кричать со стен, что “они не изменят русским и сами увещевали своих братьев покориться печальной судьбе, которая их ожидает, ибо пусть лучше погибнут несколько сот человек, чем весь народ подпадет под тяжелый гнет” [13].

Именно так, порой достаточно остро, осознавалась необходимость объединения с Россией многими сообществами, принимавшими на том или ином этапе решение в целях самосохранения укрыться за ее державными рубежами и воспользоваться предоставлявшимся покровительством. На это осознание оказывали влияние разные причины: притеснения и угрозы истребления со стороны других народов, надежда “на охрану ... интересов прочным государственным порядком, … желание ... сохранить при помощи русской власти положение привилегированного сословия”, освободиться от рабства, крепостной зависимости и др. [14]. Притягательность российского государственного поля обуславливалась и другими его особенностями. Все народы, независимо от обстоятельств включения в сферу его воздействия, признавались официально такими же подданными, “живущими под одними законами” [15].

Однако в каждом конкретном случае лишь одна из причин становилась решающей. В объединении значительной части Кавказа с великой православной империей, например, огромную роль сыграл фактор единства веры, стремление обрести в ее границах “религиозную свободу” [16]. Не менее существенное воздействие на этот интеграционный процесс оказывал и высокий авторитет России у расселявшихся сопредельно с ее государственными пределами народов. Подкреплялся он вместе с тем не только предоставлявшейся более привлекательной альтернативой развития, но и тем, что восстанавливалось единство пространства, получавшего уже в разных сочетаниях целостное универсалистское оформление в эпохи существования других империй.

Не повторяя сказанного, дополним предшествующую аргументацию еще несколькими штрихами, воссоздающими другие немаловажные детали реальностей прошлого. Когда после одной из проигранных битв в период упомянутой русско-персидской войны (1826 – 1828 гг.) предводитель персов Гассан-хан в бессильной злобе хотел предать огню знаменитый Эчмиадзинский монастырь, один из старейших беков бросил горький упрек ему: “Сардарь, русские два раза были в Эриванском ханстве, два раза терпели поражение, но, уходя назад, никогда не оскорбляли магометанской святыни” [17]. Через какое-то время, тем не менее, уже сам наследник персидского трона Аббас-Мирза склонился к твердому намерению подвергнуть разрушению эту святыню армянского народа и для достижения цели выдвинул к монастырю большую часть своих сил в 30 тыс. человек и подверг его осаде.

Находившийся неподалеку небольшой русский отряд всего в 2 тыс. бойцов во главе с генералом А.И. Красовским, получив известие об этом, несмотря на столь значительное неравенство в силах, не дожидаясь подкреплений, без малейшего промедления 17 августа 1828 г. выступил для спасения знаменитой христианской обители. Чтобы успеть, отряд пробивался к ней, неся большие потери по самому кратчайшему пути через Аштаракское ущелье, склоны которого сплошь были заняты неприятелем. Весь монастырь с напряжением и тревогой следил за тем, как русские воины бились в окружении. Пока шло сражение, монахи молились, а архиепископ Нерсес, облаченный в святительные одежды, со всем духовенством совершал божественную службу. Он просил “... с коленопреклонением и со слезами победу благочестивому русскому воинству”.

Когда же остатки русского отряда появились перед Эчмиадзином, выиграв сражение, не дав врагу ни одного военного трофея, ни пушки, ни знамени, монастырь отворил ворота и встретил тех, кто остался в живых колокольным звоном и благодарственными молитвами как своих избавителей. Огромная армия оказалась, как отражено в различных описаниях битвы, бессильной остановить “… ничтожную горсть русских воинов”, которая, невзирая ни на ужасы смерти, ни на страшное утомление людей, довела до конца предпринятую операцию [18]. И такие нравственные проявления при укреплении державных позиций России на Кавказе были достаточно многочисленными.

В свое время они, несомненно, сыграли немаловажную роль в деле объединения и в значительной мере подпитывали тенденцию добровольности вхождения в состав российского государства. Оценивая этот судьбоносный акт для своего народа, выдающийся армянский просветитель X. Абовян в романе “Раны Армении” в 1840 г. писал: “Да будет благословен тот час, когда русские ... вступили на нашу святую землю ...” и призывал соплеменников “прославить бога” за то, что услышал молитву и привел многострадальный народ “... под могущественную державную руку русского царя” [19]. Восторженные отзывы этому свершению давали и другие деятели армянской культуры, а также иерархи церкви.

Параллельно с интеграцией в имперское пространство христианских народов еще большую масштабность обрел процесс присоединения к России различных туземных сообществ на Северном Кавказе. Только с 1827 по
1831 гг. присягу на верное подданство приняли аварцы и многие другие народы северо-восточных частей края, значительная часть чеченцев, дигорцы, карачаевцы, балкарцы, ногайцы, а также тысячи закубанских аулов [20]. Государственное срастание с Кавказом, следовательно, соответствовало не только интересам русских, так как обеспечивало безопасность на одном из важнейших стратегических направлений. Сложность заключалась в том, что это направление соприкасалось с территориальными массивами не организованными в устойчивое этнополитическое сплочение и подпадавшими периодически под влияние враждебного зарубежья.

Единение с Россией отвечало интересам и самих коренных народов или, по крайней мере, значительной части их, предопределив более успешное совместное развитие. Одни из них получили при этом впервые за многие века спасительную для себя державную защиту от не прекращавшихся агрессий, другие – при сохранении привычного самоуправления недостававшее ему в прошлом внешнее централизующее государственное оформление. После этого Северный Кавказ превратился в составную часть российского государственного пространства, что впервые было признано в Гюлистанском мирном договоре с Ираном в 1813 г., положениями которого край рассматривался уже “навечно” в качестве неотъемлемой территории империи. Еще раз эта позиция Ирана была подтверждена в 1828 г. в Туркманчайском трактате. Тогда же по Адрианопольскому мирному договору приоритет влияния России на Кавказе вынуждена была признать и Турция [21].

Сложившиеся обстоятельства после этого неизбежно требовали распространения российской юрисдикции на нагорные районы, разъединявшие государственно-политическое пространство с народами и отдельными обществами, изъявившими намерение добровольно присоединиться к России или уже вошедшими в ее состав [22]. Здесь, собственно говоря, и сохранялась повышенная предрасположенность к сепаратизму на том этапе установления единства края с Россией, так как во времена существования имамата население этого ареала подвергалось соответствующему идеологическому влиянию.

Остававшихся “непокорными” подчиняли силой, “по праву войны”, отвечавшему признавшимся тогда в практике международных отношений нормам [23]. Связанные с этим меры устанавливались вынужденно и не являлись самоцелью проводившейся политики. Как поясняли представители русской власти, непосредственно занимавшиеся ее формированием, такое воздействие применялось “… исходя из … духа вновь покоренного народа” и предполагалось, что ограничения “дадут время и средство ”для того, чтобы “удержание горцев в покорности военной силой сменилось владычеством, основанном на нравственной силе” [24]. Стремление к владычеству, основанному на “нравственной силе”, прослеживается в российской политике, в том числе по ходу и на завершающих этапах Кавказской войны [25].

Само же завоевание на официальном и краевом уровнях не воспринималось как установление внешней зависимости [26]. Необходимо учитывать, что и в этом случае к включенным таким способом в состав России также относились как к потенциальным соотечественникам. Выходившим с покорностью оказывалось всяческое содействие и помощь. Зачастую “различные материальные пособия, ссуды, льготы” туземному населению, находившемуся даже на неподвластных России территориях, предоставлялись и при возникновении стихийных бедственных ситуаций, приводивших его в “нищенское состояние”. Нравственное воздействие давало свои результаты. Происходил массовый отход различных горских обществ от Шамиля [27]. Однако с 1917 г. именно на принуждение, “завоевательную политику царизма”, и обращалось как раз преимущественно внимание в многочисленных отечественных и зарубежных исследованиях проблемы.

Из-за пространственного положения на стыке Европы и Азии, зоне соприкосновения различных культур и цивилизаций, отличавшейся помимо всего на протяжении многих веков повышенной конфликтностью, Россия вынуждена была постоянно сдерживать или отражать агрессивные нашествия из сопредельного зарубежья. И в этом противостоянии она выполняла вместе с тем великую, пока, к сожалению, непризнанную, миссию объединения окружавших ее малых народов, принимая их преимущественно добровольно в свое подданство, ограждая тем самым от опустошительных вторжений, иногда даже от полного уничтожения, своими государственными рубежами и военной мощью.

Происходила, по сути, континентальная стабилизация, и устанавливалось “европейско-азиатское, а через него и вселенское равновесие” [28]. Россия вместе с тем постепенно превращалась в универсалистскую державу, “за гранью дружеских штыков” (М.Ю. Лермонтов) [29] которой многие народы находили спасительный приют. Изучение процесса расширения российских границ проясняет именно то, что оно происходило ненасильственно, по инициативе самих же народов, искавших у Москвы, а затем и Петербурга, защиты “от порабощения и физического уничтожения …” [30].

На важность изучения этого в 1935 г. из заграничного далека указывал и знаменитый русский гуманист Н.К. Рерих, постигавший в Индии тайны культурного наследия Востока. Данную необходимость он отстаивал с надеждой на то, что “когда-то будет написана справедливая, обоснованная история о том, как много в разное время Россия помогала различным народам, причем помощь эта не была своекорыстна, а наоборот, очень часто страдающей являлась сама же Россия” [31].

Непредвзятая систематизация фактов неизбежно подводит исследователей к осознанию этого. После разностороннего их изучения видный кавказовед И.С. Гаджиев также заметил, что “Российская империя объективно обеспечила условия для спасения некоторых малых народов Кавказа от физического исчезновения”. Укрепление ее позиций в крае, по его подтверждению, способствовало прекращению здесь “… истребительных беспрерывных войн сопредельных государств, братоубийственных конфликтов, кровавых стычек и распрей между народами” [32].

Кавказская война (1817 – 1864 гг.), заметим, явилась следствием внутренних региональных и горских противоречий. Отражением их являлась, в частности, государственно-политическая солидаризация значительной части населения Кавказа с Россией. При любых притязаниях на концептуальную достоверность не учитывать это, безусловно, неправомерно, как неправомерно не учитывать и то, что в процессе срастания существовала и другая тенденция, отражавшая применявшиеся акции силового принуждения. Проявлявших враждебность и остававшихся непримиримыми, усмиряли “не единой силою оружия, – а как предписывала еще в 1792 г. императрица Екатерина II в инструкции генералу И.В. Гудовичу, действовавшему на Кавказе, – паче правосудием и справедливостью” [33]. Эта линия в проводимой Россией политике в регионе, как, впрочем, и в других, выдерживалась, в целом, весьма последовательно, лишь с временными нетипичными отклонениями.

Постепенная многовековая интеграция народов в российские державные пределы происходила как государственно-политическая, с обеспечением для них таких же охранительных функций, как и для русских, с изъявлением намерений “навсегда вступить в состав Российской империи” [34]. Такие намерения выражались в повторявшихся нередко на протяжении многих лет обращениях на предварительных стадиях. В текстах присяг на верное подданство содержалась формулировка “навечно”, также отражавшая существовавшие настроения. Происходило и признание России отечеством. В таком качестве она выступала не только для русских, но и для других народов. Все это вскрывает необходимость непредвзятого анализа всех аспектов проблемы, ставшей в отечественной историографии дискуссионной.

В путевом дневнике, изданном в 1876 г., вскоре после окончания Кавказской войны, князь Мещерский указал на необходимость учитывать роль самих народов в присоединении края к России: “Кавказ был завоеван как оружием русских …, так и оружием туземцев ... На протяжении шестидесятилетней войны на Кавказе ... везде отличались тамошние туземцы … Они дали в русских войсках целую плеяду героев, достойных высших чинов и знаков отличия” [35]. С.Ю. Витте, выдающийся государственный деятель России рубежа ХIХ – ХХ в., также полагал, что нельзя игнорировать “… то значение, которое имели в покорении Кавказа туземцы” [36].

Память о том, что горцы воевали против Шамиля на стороне России, сохранялась достаточно долго. Наличие ее проявлялось при разных обстоятельствах, причем наиболее отчетливо с наступлением каких-либо критических для России обстоятельств или памятных дат. В 1909 г., например, по случаю 50-летнего юбилея завершения “вековой борьбы в горах Чечни и Дагестана” наместнику его императорского величества графу И.И. Воронцову-Дашкову поступила “масса … приветственных телеграмм со всех концов … края” и других восточных областей империи [37].

Согласно программе, выработанной штабом Кавказского военного округа, в Гуниб, где проходили торжества, были приглашены многочисленные представители от всех туземных народов, прибыли ходоки и по собственной инициативе. Примечательно и то, что участники праздничных мероприятий от горских и тюркских обществ не только поддержали “могучее “ура” русских войск”, но и во время совместной с ними панихиды, совершенной по православным и мусульманским обычаям, молились “по своим героям, павшим в Кавказскую войну”. Не менее дружно был исполнен всеми присутствующими “народный гимн “Боже, царя храни!”, после чего состоялись другие праздничные совместные мероприятия [38].

В 1912 г. депутат Государственной Думы от Дагестанской области Гайдаров на одном из заседаний с гордостью напомнил присутствующим: “… Кавказ присоединен к России благодаря исторически-естественным условиям; наравне с русским оружием, я утверждаю, с самого начала появления на Кавказе русских вместе действовали также и туземные войска. Само население Кавказа боролось против своих для присоединения Кавказа к России” [39]. Далее в речи содержалось уточнение, прояснявшее степень поддержки тех, кто до последнего придерживался сепаратистских настроений: “В руках Шамиля находилось всего несколько округов Дагестана, а остальные боролись с русскими против самого Шамиля. Я утверждаю, что присоединение Кавказа к России было как русским, так и кавказским делом; это было дело не только русских, но в то же время и самого кавказского населения” [40].

Так считали до 1917 г. и другие политические лидеры местных народов, о чем сохранилось немало подтверждений. Тем не менее, впоследствии сопротивление горцев по ходу Кавказской войны, стало изображаться как чуть ли не всеобщее, несмотря на то, что массовость в какой-то мере поддерживалась и силовым влиянием непримиримых, ослабление которого обрело устойчивость лишь на завершающих этапах ликвидации конфликтных зон в восточных и западных пределах края [41]. Предпринимавшиеся неоднократные попытки со стороны Шамиля к сплочению всех народов Северного Кавказа против России так и не привели к успеху. Устойчивая ориентированность на нее сохранялась в туземных обществах, несмотря на форсированное насаждение ислама и распространение учения мюридизма, с нацеленностью на священную войну (джихад) с православной империей.

Российская направленность этнополитических предпочтений неизменно обнаруживалась в дагестанских аулах, в частности, при избрании старейшин и других представителей местной администрации. Не существовало единства в этом отношении и в среде чеченцев. Расселявшиеся в Надтеречной зоне, относились к России доброжелательно и поддерживали с ней разносторонние связи, стараясь не нарушать нейтралитет и противодействовать по мере возможностей враждебным вылазкам, происходившим, как правило, из горных селений [42].

В центральных и западных ареалах Северного Кавказа к движению примыкали лишь отдельные представители туземных обществ. Некоторые посланцы имама, направленные сюда с объединительной миссией, были убиты. Их призывы не встречали сочувствия. Осетины, исповедовавшие ислам, втягивались в конфликт эпизодически. В их участии прослеживается стихия неопределенности, но отнюдь не следование осознаваемой цели и предложенным религиозным идеалам [43].

Немалая часть коренного населения в единении, имевшем, как признавалось когда-то, огромное значение, в том числе для самого Кавказа [44], придерживалась российской ориентации. Утверждению России в этом регионе активно содействовали, как уже говорилось, народы его южных ареалов, при чем исповедовавшие не только христианство, но и ислам. Население Закавказья независимо от конфессиональной принадлежности по собственной инициативе создавало вооруженные формирования, принимавшие участие в сражениях [45]. Для прекращения противостояния в горах Чечни и Дагестана в составе русской армии также действовали целые подразделения (полки, дружины, отряды), сформированные на добровольной основе из аварцев, армян, грузин, татар, чеченцев и т.д., возглавлявшиеся своими военачальниками, многие из которых добивались крупных успехов на этом поприще [46]. Офицерский корпус Кавказской армии более чем наполовину состоял из представителей местных народов [47]. Войну с Шамилем вели, таким образом, не только русские войска, но и сами горцы.

Их действия неоднократно заслуживали высокие отзывы командования. Так, после ряда ожесточенных сражений в 1841 г. генерал П.Х. Граббе в приказе от 24 мая по поводу особо отличившейся в них горской добровольческой милиции констатировал следующее: “… милиция кабардинская, джарская и кумыкская соревновались в храбрости с казаками” [48]. Неоднократные наблюдения за ее действиями при возникновении экстремальных ситуаций по ходу войны порождали даже намерение у представителей русской администрации включить эти подразделения в формируемую систему поддержания безопасности в крае наряду с российским казачеством, которому отводилась в ней исключительная роль, поскольку оно имело лучшую подготовленность к местным условиям. А необходимость в адекватных ответах вставала постоянно из-за соседства с немирными племенами, добывавшими средства к существованию грабительскими набегами. В 1851 г. с отрядами двух наибов имама стойко вели борьбу мирные чеченцы и в ходе нее понесли весьма ощутимые потери [49].

В 1863 г. начальник Терской области именно благодаря происходившим этнополитическим переменам в крае без каких-либо затруднений смог, в частности, провести дополнительный набор и сформированная ранее горская милиция пополнилась еще 20 сотнями, четыре из которых были чеченскими. Это соединение предназначалось также для быстрейшего завершения покорения Северо-Западного Кавказа, где военные действия ещ