I часть II часть III часть IV часть V часть VI часть
Интеграция туземного населения в российское государственное пространство и систему взаимоотношений, следовательно, происходила как накануне, так и по ходу присоединения. И этот процесс в той или иной мере, судя по всему, охватывал большинство иноэтнических (туземных) сообществ. Расширение масштабов интеграции происходило, безусловно, не без противоречий, но в итоге оказалось определяющим. Препятствия при этом оказывались временными, хотя длительность объединения, в отличие от других окраин, расположенных, в том числе, на отечественном Востоке, указывает, безусловно, на непростую специфику решаемых задач в проводимой политике.

То, что Кавказскую войну необходимо воспринимать преимущественно как внутренний для региона и империи конфликт, а не внешний, проясняют и другие факты. Это можно, к слову, заметить по разбросу хронологических обозначений ее начальных событий, а также по иным затруднениям, с которыми приходится сталкиваться ученым при выявлении пороговых эпизодов. В качестве отсчета берутся разные вехи [51], как, собственно говоря, и при датировках гражданских войн, где также происходит противостояние двух частей народа с оружием в руках друг против друга. Россия, оказавшись в эпицентре этнополитических предпочтений, на всех этапах не являлась посторонним участником этого затяжного регионального конфликта, так как напрямую затрагивалась судьба ее подданных. На мой взгляд, право на существование в науке имеет любая точка зрения, относящая исходный рубеж Кавказской войны к первым десятилетиям XIX в.

Отражавшими реальность представляются и датировки, предложенные еще очевидцами событий. В соответствии с ней за точку хронологического отсчета, как известно, принимается 1817 г. В ряде случаев сложившиеся представления, появившиеся при непосредственном отражении эпохи в исторических обобщениях, не должны подвергаться пересмотру, тем более, если они опираются на вдумчивый анализ, а не на расчетливую предвзятость, порождающую мифы. Практика показывает, что именно представления очевидцев нередко являются оптимальными при дальнейшем осмыслении той или иной проблемы, хотя и не бесспорными. К прошлому и здесь должно выдерживаться уважительное отношение. При иных вариантах, имея соответствующую доказательную базу, исследователь, безусловно, имеет право на свои понятийные условности и хронологические обозначения.

Кавказская война сопровождалась сменой кодов цивилизационного развития, связанной с распространением ислама и вытеснением адатов [52]. Многие горские общества очень долго не хотели отказываться от привычных адатов и оказывали сопротивление распространителям шариата, принимавшее порой весьма ожесточенные формы. Иногда аулы брались мюридами по несколько раз и прекращали противостояние лишь после значительного опустошения. Священная война велась поэтому и против тех горцев, которые не принимали ислам и рассматривались вследствие этого в качестве неверных [53].

Шамилю приходилось нередко преодолевать серьезное сопротивление со стороны местных народов. Весьма широкое участие в нем принимали вместе с тем и дагестанцы [54]. По существующим предположениям, основанным на сохранившихся в источниках сведениях, в столкновениях с имамом и его наместниками (наибами) иноэтнические сообщества Северного Кавказа несли даже более многочисленные потери, чем русские войска. Сражения при этом обретали настолько ожесточенный характер, как, например, в нагорной Чечне в 1858 г., что в ходе них военные действия разворачивались на уничтожение. Все так или иначе связанные с Шамилем, не исключая его поселенцев, изгонялось. Не давала результатов зачастую и ставка на силу [55], которая традиционно эффективно использовалась в достижении политических целей в странах зарубежного Востока.

В свете изложенных фактов сопротивление горцев невозможно изображать как всеобщее. Попытки со стороны Шамиля к сплочению всех народов Северного Кавказа против России, как видно, не дали какого-либо результата. Устойчивая ориентированность на нее в туземных обществах сохранялась даже тогда, когда возглавляемое им противостояние оказывалось наиболее успешным. Этнополитического единства с направленностью против России не существовало. Насаждение ислама, встречавшее серьезные затруднения, позволяет поставить под сомнение сложившиеся взгляды на Кавказскую войну как ”национально-освободительную”, с ярко выраженной нацеленностью против православной империи [56].

Движение Шамиля, как и предшествующих имамов, не подпадает под это определение. Оно было скорей всего проявлением остаточного сепаратизма на фоне происходившего на Кавказе и в северных его частях интеграционного процесса. Перед туземными обществами существовавшие исторические условия открывали перспективу выбора, от которого не в последнюю очередь зависела успешность усилий противоборствующих сторон в вооруженном конфликте. Все утверждения о наличии ”национально-освободительных ” признаков в движении Шамиля основываются на теоретических предвзятостях и не учитывают фактов, высвечивающих иные грани происходившего [57].

В заключительном обобщении отметим лишь наиболее существенное для дальнейших изысканий. Солидарность с Россией со стороны туземного (коренного) населения прослеживается и при завоевании части Кавказа, находившейся под влиянием непримиримых ее противников. В длительном и предельно сложном процессе установления единства с этим краем происходила, как показывают реальности эпохи, борьба противоречивых тенденций, сопровождавшаяся порой и их драматическим взаимодействием. Исключение же из динамики этого взаимодействия каких-либо деталей ведет неизбежно к искаженному восприятию прошлого. Следуя критериям объективности, невозможно это не учитывать. Об отсутствии в российской политике на Северном Кавказе и других окраинах своекорыстных расчетов свидетельствует многое. Фактор завоевания как аспект проблемы в этой связи нуждается в специальном разборе. Остановимся на некоторых весьма важных моментах, имеющих для дальнейшего исследования принципиальное значение.

§ 2. Роль силового подчинения

Отображение обстоятельств вхождения Кавказа в состав России под углом зрения ”завоевательной политики и борьбы за независимость горских народов” получило широкое распространение в исторической науке. Между тем связанная с этим тенденция, как показывает проведенный анализ, отнюдь не являлась преобладающей, а цели Кавказской войны в свое время определялись как ”умиротворение всего сопредельного … края” [58]. Следовательно, подчинение необходимо воспринимать лишь как часть общего континентального стабилизационного процесса.

Еще Н.М. Карамзин обратил внимание на незначительную долю силовой составляющей в формировании российских территориальных пределов. В предисловии к ”Истории государства российского” (1815 г.) он, в частности, призвал: ”... с любопытством читать предания народа, который смелостью и мужеством снискал господство над девятою частию мира, открыл страны, никому дотоле неизвестные, внес их в общую систему географии, истории и просветил ... без насилия, … злодейств, употребленных другими ревнителями христианства в Европе и в Африке, но единственно примером лучшего” [59].

Н.М. Карамзин указал и на следующую особенность: ”... государи московские ..., восстановив Россию ..., не алкали завоеваний неверных ..., желая сохранять, а не приобретать” [60]. Этот вывод, сделанный около 200 лет назад, подтвердил современный американский историк Б. Елавич, но уже применительно к началу XIX в. По его утверждению, Россия после наполеоновских войн была единственной страной Европы, не имевшей намерений расширять свои границы, подтвердив это в серии международных договоров [61]. То, что ”… Россия в пространстве своем не имеет … нужды в расширении”, в тот промежуток времени подтверждалось Петербургом неоднократно по дипломатическим каналам [62].

В эпоху завершения колониальных захватов и передела мира, обозначившуюся к середине XIX в., в Западной Европе получила довольно широкое распространение точка зрения, согласно которой решающим обстоятельством в образовании всех видов государств являются завоевания [63]. Ф.М. Достоевский в этом объяснении не без основания увидел некие цивилизационные проявления: ”... Насильственное единение человечества – идея, еще от древнего Рима идущая и потом всецело в католичестве сохранившаяся”. В противовес этому великий писатель выделил такие черты ”русского духа”, как ”... человеколюбие, всеединящее его стремление ...” [64].

Проблема эта активно обсуждалась и в российской исторической публицистике. П.В. Киреевский в письме к М.П. Погодину в 1845 г. поделился таким наблюдением: на основе насильственного подчинения формировались государства на Западе, но не Россия [65]. Н.Я. Данилевский, сопоставляя отечественные и европейские несхожести в формировании геополитических пространств, в 1869 г. в свою очередь заметил: ”… все показывает … Россия … не завоевательная держава, … она большею частью жертвовала своими очевиднейшими выгодами, самыми справедливыми и законными …” [66].

Обоснованность данного вывода подтвердил, сопоставляя российскую специфику с другими империями, и такой неординарный ученый второй половины XX в., как Л.Н. Гумилев [67]. Соединение этнологии с естествознанием позволило ему установить некую обусловленность интеграционных импульсов в Евразии [68]. Попытки же другого нестандартно мыслящего представителя отечественной исторической науки В.Б. Виноградова вернуть ее к обсуждению темы ненасильственной солидаризации при формировании государственного единства России и иноэтнических сообществ Северного Кавказа, предпринятые еще до появления в научном обиходе наследия Л.Н. Гумилева, подверглись массированной критике. Тем не менее, начавшаяся в связи с этим еще в начале 80-х гг. XX в. дискуссия продолжается и в наши дни [69].

Так, Г.В. Заурбекова, автор статьи ”Сепаратизм в Чечне”, написанной, что весьма примечательно, с пророссийских позиций, по-прежнему утверждает: ”Вред делу взаимного доверия народов, причиненный концепцией добровольного вхождения Чечни в Россию, неоспорим и огромен”. Объяснение этому она усматривает в том, что ”многолетняя эпопея борьбы с царизмом была объявлена антинародной, и что целые поколения гибли в этой борьбе, одурманенные религиозным фанатизмом и невежеством” [70]. Но именно идеализация Кавказской войны, сложившееся в 20 – 30-е гг. ХХ в. и в последующие десятилетия состояние исторических знаний о ней, не в последнюю очередь способствовали разрастанию современной трагедии в регионе.

Приверженцы сепаратизма не раз заявляли: ”Россия нас завоевала!”, хотя, как показывает предпринятый разбор проблемы, если брать край в целом в период вхождения в ее состав, силовая составляющая отнюдь не являлась преобладающей. Ссылаются на фактор завоевания и при психологической подготовке потенциальных террористов. Данная подоплека вооруженного противостояния на Юге России проявлялась неоднократно на разных стадиях его развития. Проводившиеся многолетние наблюдения при контактах с людьми позволили, например, известному отечественному этнологу В.А. Тишкову выделить особо эту идеологическую подпитку конфликта. В книге, отразившей обобщения связанных с ним настроений в обществе, он пишет: ”Фактически вся аргументация чеченского сопротивления (или чеченской революции) была построена на драматической презентации прошлого, Кавказской войны XIX в.” [71].

Таким образом, как показали в очередной раз трагические события в постсоветскую эпоху, значение объективных исторических познаний в судьбе народов нельзя недооценивать. Они не просто воссоздают во времени панораму минувшего, но несут в себе очертания настоящего и будущего. Даже на самых ранних стадиях развития этнических сообществ, идеология которого отражалась в легендах и иных преданиях, устойчивость и сохранность этих сообществ во многом зависела от содержания и качества передачи познаний о прошлом из поколения в поколение. Эта зависимость в этнонациогенезе не исчезла и поныне. Применительно к современности можно, кроме того, отметить, что безопасность любого государства, а поскольку оно выполняет охранительные функции и самого его населения, напрямую зависит в немалой степени от состояния дел в исторической науке.

Не разработанность тех или иных проблем и появляющиеся вследствие этого их фальсифицированные трактовки, под какими бы оболочками они не скрывались, нередко открывают возможность сползания к катастрофам. Данная закономерность все чаще в последние годы находит себе специальное применение. Появились связанные с ней новые разновидности технологий вооруженных конфликтов, среди которых особое место занимает деструктивная концептуальная организация исторических знаний на том или ином направ­лении для разрушения выбранных для воздействия типов самосознания. Это влечет за собой и изменение или исчезновение общностей, конституированных на их основе [72]. Возможность таких преобразований подтверждается свершениями прошлого, например, эпохами смены религий или иных объединительных идеологических приоритетов.

Очевидна верность резюме, сделанного В.О. Ключевским на основе сопоставления широкого спектра разнообразных событий: ”Ложь в истолковании прошлого приводит к провалам в настоящем и готовит катастрофу в будущем”. В этом смысле история действительно ”… ничему не учит, а только наказывает за незнание уроков”. Овладение же ее наследием, по его утверждению, способствует обретению, прежде всего, ясного взгляда на настоящее, и прошедшее ”нужно знать не потому, что оно прошло, а потому, что, уходя, не умело убрать своих последствий” [73]. Сконструированные при помощи ретроспективных мифологем этнополитические конфликты создают благоприятные условия для реализации сепаратистских замыслов, чем, собственно говоря, пользуются заинтересованные силы [74]. Так что и в этом случае подтверждается пагубность ретроспективных искажений.

Это всецело относится и к рассматриваемой проблеме. Появление современных разновидностей сепаратизма на бывшей окраиной периферии, в том числе и на Северном Кавказе, в данном контексте вполне объяснима и его преодоление должно иметь идеологическое предрешение. Фальсификации реальностей эпохи установления единства с Россией должны быть устранены. Если этого не будет сделано, никакие меры воздействия на ситуацию, не исключая и экономические, на которые политики возлагают большие надежды, не приведут к позитивным в ней изменениям.

Ошибочность идеализации борьбы горцев в XIX в., необходимость в свете имеющихся фактов признания ее бесперспективности и учета различных векторов Кавказской войны заметили и такие специалисты по региону ученые, как Б.Г. Алиев и М.-С.К. Умаханов [75]. Их усилия по утверждению научной объективности в оценках многомерного исторического свершения, несомненно, оставят яркий след в преодолении деформаций в его отображении. Все более широкое подтверждение находит и предложенное М.М. Блиевым осмысление причин Кавказской войны без отрыва от существовавшей в качестве устойчивой традиции в ряде горских обществ набеговой экспансии [76]. Его правота получила широкое признание.

Длительное время утверждение геополитических позиций России на Северном Кавказе изображалось как отражение ее агрессивных имперских устремлений к расширению границ. Соответственно справедливость признавалась лишь за теми, кто этому противостоял. В параметрах данной точки зрения выдержан, в частности, изданный в 1996 г. при финансовой поддержке фламандского и франкоязычного национальных фондов научных исследований, свободного фламандского Брюссельского университета и НАТО российско-бельгийский сборник, в котором прослеживаются истоки и современные проявления территориальных споров и этнических конфликтов на Кавказе, тесно связанных с проблемой формирования государственного единства. Вопреки утверждению редактора Бруно-Коппитерса, что ”между­народному коллективу авторов удалось избежать односторонности”, все статьи отечественных и зарубежных авторов написаны с уклоном ”исторической вины России” [77].

К ”завоевательным” и ”извечно агрессивным устремлениям” [78], эта миссия при действительно разностороннем, а не выборочном изучении фактов, безусловно, не сводима. Она воплощает в себе борьбу противоречивых тенденций и без полноценного учета их взаимодействия в судьбоносном для России и Кавказа свершении никому не удастся сказать полной правды о прошлом. В присоединении Северного Кавказа к России, также как и многих других окраин, прослеживались тенденции солидаризации и силового подчинения, которые невозможно игнорировать при характеристике в научных систематизациях особенностей российской политики в регионе.

При этом, как показывает непредвзятое рассмотрение фактов, добровольное вхождение ряда туземных обществ в состав империи было не менее массовым, чем движение тех, кто этому противостоял. Рассмотрение итогов Кавказской войны только под углом зрения победителей, ”завоевания и покорения”, как это делалось нередко до 1917 г. [79], или побежденных, как было предписано после, с подбором ужасающих фактов о ”разгромленных … и испепеленных аулах” [80] и умолчания о такой же участи казачьих станиц и русских сел, отнюдь не отвечает критериям объективности.

Завоевания России в преобладающей степени диктовались настоятельной потребностью защиты безопасности населения и государства в целом. В тех случаях, когда присоединение достигалось посредством принуждения, оно чаще всего вызывалось необходимостью обеспечить безопасность тех рубежей, над которыми нависала постоянная угроза нападения. Наиболее беспокойным в этом отношении на протяжении нескольких столетий оставалось южное направление. Частые и внезапные набеги на Россию восточных инородцев (крымских татар, ногайцев, горцев и др.), как правило, сопровождались грабежами, захватом людей, скота, имущества. После этих набегов подвергшиеся им области длительное время оставались в запустении, а пленных только в Крым приводили в таком количестве, что при виде их нескончаемых верениц очевидцы спрашивали, остался ли еще кто-нибудь там, откуда их привели. Невольников массами продавали в Турцию и другие страны Востока [81].

Только в результате не прекращавшихся вплоть до включения Крыма в 1783 г. в пределы империи набегов, усилившихся особенно с ХVI в., после того, как Турция попавшим под ее влияние полуостровом вознамерилась систематически, по словам французского автора второй половины ХIХ в. Альфреда де Бессе, ”разорять и устрашать Россию” [82], в общей сложности погибло более 5 млн. восточных славян, преимущественно русских и украинцев. Вследствие этого заселенность южных территорий длительное время была низкой. Не занимаясь обычной для других народов хозяйственной деятельностью, крымские татары необходимые для жизни ресурсы пополняли преимущественно грабежом, пользуясь и в этом отношении покровительством турецкого султана.

Для обеспечения безопасности границ и предотвращения разорений южных окраин государства русское правительство неоднократно обращалось к нему за содействием, но положение так и не менялось. Разбойные вторжения продолжались. Пограничным, а нередко и центральным районам страны, наносился огромный ущерб, и они подвергались систематическому опустошению из-за массового увода людей в неволю. Урон наносился земледелию и скотоводству [83]. Посетивший Россию в конце XVI в. английский путешественник Дж. Флейтчер, даже на дороге между Ярославлем и Волгой обнаружил 50 полностью покинутых из-за набегов деревень [84].

Если учесть все компоненты демографических последствий, не исключая и снижение естественного прироста населения, цифра потерь многократно увеличится. При подсчете же их на других участках южного приграничья масштабы трагедии России будут выглядеть еще более внушительно. Например, на Кавказе, по данным современного исследователя Б.В. Виноградова, ”разбойные нападения с похищениями людей, имущества, отгоном скота были нередкой действительностью рубежа XVIII – ХIХ в.”, хотя туземные народы тогда отнюдь ”не подвергались насаждению российских порядков” [85]. Беспрепятственность набегов вызывалась неустроенностью границы, их усиление, как правило, было связано с активизацией деятельности турецких эмиссаров, провоцировавших своей пропагандой со ставкой на идею единства мусульман к вторжениям в пределы России [86].

Значительные территории на Северо-Западном Кавказе вплоть до русско-турецкой войны 1828 – 1829 гг. находились под влиянием Османской империи и служили еще одним плацдармом для набеговой экспансии. С целью противостояния ей совершались ответные рейды, в ходе которых предпринимались попытки ”наказать за разбои …” и вернуть попавших в плен соотечественников. Для предотвращения бедственного положения южных областей, связанного с ”похищением людей … и скота” вдоль линии российской границы возводились крепости, но и они не могли сдержать вторжение.

В качестве меры использовалось и частичное вытеснение в горы, что создавало пространственное препятствие, облегчало контроль за враждебной территорией, и, в какой-то мере давало некоторые результаты. Во всяком случае, набеги делались более затруднительными, и их активность на какое-то время снижалась [87]. Но, в целом, угрожающее положение не менялось. Осуществлявшие набеги с этого направления проникали в отдельные периоды вглубь имперского пространства вплоть до донских и волжских поселений. Затрагивалась вторжениями и территория Закавказья, преимущественно Грузия, ближе других расположенная к районам, откуда происходили нападения [88].

Несмотря на это в отдельные периоды, по распоряжению высоких правительственных инстанций для того, чтобы не нарушать мирных отношений с горскими обществами, на Северо-Западном Кавказе был наложен даже строжайший запрет на преследования за пограничной рекой Кубань тех, кто предпринимал набеги. Его соблюдение связывало казаков в их ответных действиях и грабительские вторжения, ставившие их на грань хозяйственного разорения, производились фактически безнаказанно. Когда же в ходе одного из преследований было разорено несколько аулов натухайцев, по их жалобе генерал Власов, допустивший погром, был отстранен от должности и предан суду [89]. Таким наказаниям в случаях нарушения запрета на преследования вне пределов территории, находившейся под российской юрисдикцией, подвергались и офицеры ниже рангом. При этом как смягчающие ”вину” не рассматривались их предшествующие заслуги, боевой опыт и высокая военная репутация [90].

Вспоминая первые годы своей службы на Кавказе, генерал А.П. Ермолов пишет о наличии здесь постоянной угрозы для российских границ, как о чем-то наиболее значимом среди прочих государственных забот: ”Набеги, убийство, разбои не менее были частыми” [91]. Еще в 1818 г. в рапорте от 23 марта, направленном верховному правителю России, он со всей остротой поставил вопрос о ”прекращении торга людьми” [92]. Без искоренения нападений с целью увлечения ”в плен людей …”, по мнению А.П. Ермолова, невозможно достичь ”… спокойствия и безопасности” [93]. А Р. Фадеев при осмыслении уходящих в прошлое событий, связанных с эпохой установления единства с Кавказом, уже на завершающей стадии устранения конфликтных зон отметил: ”Пожалуй, ни одна война, ни один иноземный завоеватель в течение столетий не причинили этому краю столько вреда, сколько торговля живым товаром” [94].

Представители иной концептуальной версии в науке склонны считать, что все приводимые доказательства на этот счет ”безосновательны” и имеют ”идеологическую подоплеку” [95]. Мурад Аджи в гепотетическом эссе ”Полынь половецкого поля” (1994 г.), всецело построенном на весьма тенденциозных абстрогированных от фактов рассуждениях о становлении целостности Евразии, все происходившее сводит к искаженному представлению: ”… русские любили нападать на беззащитные степные страны”, ставшие ”… незаметно для себя … ”москальской вотчиной”, потеряв свободу [96].

Но наличие постоянной угрозы для российских границ в XVIII – первой половине XIX вв. признавалось и в международных договорах. Так, еще по Ясскому миру (1791 г.), Турция получив признание, несмотря на победу России в войне, своих прав над западными черкесскими племенами, взяла на себя вместе с тем обязательства ”употребить всю власть и способы к обузданию и воздержанию народов на левом берегу реки Кубань, обитающих при границах ея, дабы они на пределы Всероссийской Империи набегов не чинили, никаких обид, хищничеств и разорений Российско-Императорским подданным и их селениям, жилищам и землям не приключали ни тайно, ни явно, и ни под каким видом людей в неволю не захватывали” [97].

В оценках геополитической миссии России на Кавказе должен учитываться эпохальный контекст, с наличием различных тенденций, влиявших на ее осуществление. На это одним из первых обратил внимание Л.Н. Толстой в рукописных размышлениях над сюжетами рассказа ”Набег”. По горячим следам событий он подметил то, к чему отечественная историческая наука подошла только на рубеже ХХI в.: в Кавказской войне справедливость была на стороне России. ”Кто станет сомневаться, – поставил вопрос перед современниками и потомками великий писатель, – что в войне русских с горцами справедливость, вытекающая из чувства самосохранения, на нашей стороне? Ежели бы не было этой войны, что бы обеспечивало все смежные … русские владения от … набегов?” [98].

Сдержать их не могли и сооружаемые крепости вдоль линии границы, возводимые для предотвращения разорений русских поселений, сопровождавшихся массовым угоном скота и похищениями людей в рабство [99]. Изучение исторической памяти населения на юге России, предпринимавшееся в последние годы, вскрывает масштабность бедствия русского народа и его особой части казачества, проживавшей непосредственно в контактной зоне, чаще всего подвергавшейся грабительским вторжениям. Исследования такого рода позволили получить дополнительные доказательства, запечатленные в ”преданиях старины далекой” (сказаниях, песнях и в других разновидностях устного творчества масс), передававшиеся из поколения в поколение и сохранившие вековую боль до наших дней [100].

Справедливость в то же время, следуя размышлениям Л.Н. Толстого, была и на стороне горцев [101]. Это касается, прежде всего, тех, кто не принимал участия в боевых действиях и не по своей воле страдал от их последствий. Данная оценка, что весьма интересно, не расходилась и с представлениями простых русских людей, принимавших участие в различных событиях, связанных с преодолением затяжной конфликтной ситуации в регионе. Кубанский казак Пимен Пономаренко так, например, отзывался о черкесах, с которыми ему приходилось воевать: ”… свое ридно гниздечко обороняв. Як що по правде говорыты, то его тут правда була, а не наша” [102].

Известны и случаи, когда русские солдаты при таких обстоятельствах становились на защиту туземного населения. Подтверждения этому сохранились, в частности, в воспоминаниях участников Кавказской войны, публикация которых расширила диапазон представлений о реальностях [103]. Вставший как-то при возникшей ссоре на защиту чеченцев от своих, личный состав Куринского полка, имевшего славу лучшего в Кавказском корпусе, пояснил свой единодушный поступок следующим образом: ”Как нам не защищать чеченцев, они наши братья, вот уже 20 лет, как мы с ними деремся” [104]. В этом типичном эпизоде просматриваются черты сформировавшихся ”кавказцев”, русских, обладавших приспособленным к местным условиям складом характера.

Однако тот факт, что правда все же была и на стороне России, признавался и теми, кто воевал против нее. Даже сам Шамиль в одном из обращений к соплеменникам на Кавказе отметил, что ”если поставить на чашу весов справедливость”, то деяния русских ”перетянут в сторону добра”. Имам просил с пониманием отнестись к его осознанию допущенных ошибок и не искать больше ”покоя в войнах” с великой страной, открытой для того, чтобы стать Отечеством даже для тех, кто подчинен силой оружия [105]. То, что Россия применяя ее, добивалась именно прекращения ”грабительства”, в свое время признавали и некоторые влиятельные мусульманские авторитеты [106].

Поэтому все утверждения об агрессивности ее политики и преднамеренном расширении границ, искажают реальности прошлого. Такие суждения невозможно признать научными, так как они заведомо фальсифицированы. Посещавшие Кавказ в рассматриваемый период и знакомившиеся на практике с особенностями края путешественники, делясь впечатлениями в своих путевых заметках, выражали глубокое сочувствие русскому населению, проживавшему по соседству с воинственными племенами, производившими постоянные набеги. Эти вторжения, если не получали своевременный отпор, приводили к многочисленным жертвам и разорению [107].

Вместе с тем, набеги имели не только внешнее проявление и направленность против ”чужих”, но и своих же соплеменников. В последнем случае, по свидетельству немецкого путешественника Э. Кемпфера, тоже похищалось все и продавалось, в том числе и люди, ”туркам, персам и прочим в качестве крепостных” [108]. От грабительских вторжений страдали все без исключения народы края. Подтверждения этому встречаются до сих пор, как удалось выявить З.Б. Кипкеевой при сборе различных сведений в среде северокавказской диаспоры в Турции, даже в фольклоре. Она смогла найти на этот счет и другие документальные свидетельства.

На основе собранного материала за рубежом З.Б. Кипкеева, существенно расширив источниковую базу для отечественного кавказоведения, сделала вывод, что набеги, в частности для карачаевцев и балкарцев, до присоединения к России представляли постоянную угрозу для этнического развития, так как приводили не только к экономическому разорению из-за массового угона скота, но и похищению людей. После же утверждения российской юрисдикции над этими народами, их аулы, также как и станицы, были взяты под охрану казачьих постов [109]. Так что от набегов существовала необходимость брать под защиту и само туземное население, которое от них страдало не меньше.

Происходили они и в сопредельные регионы со Средней Азией. Отсюда русских пленников в огромном количестве поставляли на невольничьи рынки Хивы, Бухары, Коканда и др. О значительных размерах бедствия можно судить хотя бы по тому, что все посольства из России, направлявшиеся в XIX в. в различные государства этого региона, вплоть до самого последнего посольства в Хиву в 1873 г., имели поручения освободить из плена ее подданных. Эти переговоры, как правило, не давали каких-либо результатов, и сложившееся положение продолжало оставаться без изменений [110].

Тем не менее, в случаях, когда умиротворение народов достигалось в результате военных акций, дискриминации в отношении их в России не устанавливалось. Учитывая, что элементы добровольности и силового принуждения закономерны для становления любого государства, можно говорить о том, что проводившиеся Россией завоевания выступали частью общего геополитического стабилизационного процесса, происходившего на протяжении многих веков в пределах Евразии.

В качестве решающей меры они признаются в разрешении крымской проблемы. Такое суждение между тем адекватно не отражает существа происходившего. И в данном приращении территории прослеживается отмеченная двойственность. Еще до начала военных действий покровительство России признали буджакские татары, такое же намерение получало распространение в среде остального населения ханства. Завоевание же Крыма привело к освобождению проживавших там татар от влияния Турции и к прекращению набегов с этого полуострова в пределы России [111]. Приостановились они на какое-то время и после завершения Кавказской войны во второй половине XIX в. еще на одном южном направлении [112]. Огромные пространства начали заселяться народами империи и вводиться в хозяйственный оборот. Однако в достижении европейско-азиатского равновесия были и свои нетипичные проявления.

К ним следует отнести, прежде всего, включение в состав России нескольких польских областей и Финляндии. Правда, первое включение можно объяснить тем, что Россия, ввязавшись в конце XVIII в. в разделы Речи Посполитой, в коалиции с Австро-Венгрией и Германией изначально руководствовалась намерениями восстановить существовавшие во времена Киевской Руси этнические границы и действовала в соответствии с инициативами своих союзников. Во втором включении – необходимо принимать во внимание, что отвоеванная у Швеции территория княжества до этого момента не имела никакой самостоятельности и обрела ее лишь оказавшись в российских пределах в начале XIX в.

Польша когда-то сама активно проводила завоевания русских земель и не оставляла к ним своих притязаний впоследствии. Исходя из этого, вряд ли можно признать объективным утверждение А.И. Герцена, отметившего в 1850 г., что разделы этого государства в пору его слабости ”явились первым бесчестием, запятнавшим Россию” [113]. Под таким углом зрения нельзя, безусловно, рассматривать эти и все другие ее завоевания, диктовавшиеся в значительной мере обстоятельствами необходимости защиты ее государственных интересов и безопасности населения.

Тем более, что в этих завоеваниях солидарно с Россией принимали участие многие заинтересованные в их успешном для нее завершении народы. И не только, кстати сказать, на Кавказе. В канве различных исторических событий существует немало тому не востребованных в должной мере для научного осмысления подтверждений. В Ливонской войне со Швецией за выход в Балтийское море (ХVI в.) на стороне России сражались, проявляя героизм абазинские, черкесские и иные инородческие соединения, в войнах с Польшей (ХVII в.), когда пользуясь моментом в российские пределы участили вторжения крымские татары в союзе с малыми ногаями, этим вторжениям совместно с русскими войсками противостояли большие ногаи [114].

Государственное пространство на юге надежно прикрывали не только казаки, но и калмыки, не единожды осуществлявшие рейды возмездия в пределы тех, кто посягал на их спокойствие. Попытки крымских ханов склонить их к измене оказывались безуспешными. Правители этого народа отвергали подобные предложения как неприемлемые и сохраняли верность России. Калмыки также принимали участие во всех войнах, которые ей приходилось вести в ХVIII и ХIХ в. [115]. Заслуги этого народа перед Отечеством находили когда-то признание на самом высоком правительственном уровне. В 1909 г. Николай II произнес даже специальную речь по поводу ”верной службы калмыков России”, после чего по всей империи в православных храмах были отслужены благодарственные молебны [116].

Незыблемость рубежей православной державы на приграничной территории в противовес враждебности сопредельного мусульманского мира обеспечивалась, конечно, прежде всего, казачеством. Но для этой цели мобилизовывался потенциал и других народов, так же верно исполнявших свой долг перед Родиной. Расширению территориальных пределов России сочувствовали и с пониманием к этому относились многие видные представители интеллектуальной элиты входивших в ее состав восточных иноэтнических сообществ.

Показательным в данном отношении является суждение крымско-татарского просветителя Исмаила-бея Гаспринского, высказанное им в 1881 г. на страницах тюрко-язычной печати: ”… Россия еще не достигла своих исторических, естественных границ. Мы думаем, что рано или поздно границы Руси заключат в себе все тюрко-татарские племена и в силу вещей, несмотря на временные остановки, должны дойти туда, где кончается населенность тюрко-татар в Азии. Граница, черта разделяющая Туркмению и Среднюю Азию на две части – русскую и нерусскую – может быть политически необходима в настоящее время, но она неестественна, пока не охватит все татарские племена Азии” [117].

Согласно наблюдений философа И.А. Ильина, размышления которого ”о судьбах Родины” появились в 20 – 30-е гг. ХХ в. в эмиграции в противовес стереотипам, складывавшимся в отечественной исторической науке в тот же период, российское государство слагалось не по произволу государей, правящего класса или тем более простонародья, а в силу объективных факторов, с которыми приходилось считаться. Поэтому Россия предстает как органическое единство территорий и народностей и все утверждения об агрессии со стороны русского народа и борьбе за свою свободу других, по его убеждению, несостоятельны [118]. При ее территориальном расширении на протяжении веков, а, по сути, изначально, происходило преимущественно добровольное единение народов, и устанавливалась за счет этого полиэтническая государственная стабилизация, ”европейско-азиатское, а через него и вселенское равновесие” [119].

В этом процессе использовалось и военное принуждение, но оно официально не воспринималось как покорение [120]. В ”чистом” виде солидаризация народов в пределах одного государства, как свидетельствует мировой опыт, происходила только в Швейцарии [121]. Но российский размах этого явления намного превзошел его параметры в этой европейской стране. Во всех остальных случаях включение инонациональных сообществ в те или иные государственные пределы осуществлялось, как правило, путем поглощения, с установлением для всех унифицированного, без какой-либо политической дифференциации, общественного устройства. Многие бывшие империи превратились вследствие этого из многонациональных в этнически однородные монолиты или приблизились к ним (Германия, Китай и т.д.).

Исключением не являлись и США, синтезировавшие в своем развитии в значительной мере традиции Старого света. Об этом красноречиво свидетельствует, например, одно из публичных выступлений президента этой страны в начале XX в. Рассуждая об ”истинном американстве”, Т. Рузвельт, являвшийся типичным выразителем общественного мнения в своей стране, затронул и вопрос о прибывающих переселенцах: ”Мы должны сделать из них американцев во всех отношениях: по языку, политическим взглядам и принципам, по пониманию и отношениям к церкви и государству”. В речи содержалась и весьма показательная конкретизация: ”Мы приветствуем немцев, ирландцев, стремящихся стать американцами, но нам не нужен чужеземец, не желающий отказаться от своей национальности. Нам не нужны немцы-американцы, ирландо-американцы, образующие особый слой в нашей общественной и политической жизни. Мы никого не можем признать кроме американцев” [122].

Россия же, как и Швейцария, считает И.А. Ильин, ”сколько получила народов, столько и соблюла” [123]. И на северокавказском направлении она формировалась как полиэтническое государственное сообщество, далеко выходящее за ареалы компактного расселения русского народа. К нему относили до 1917 г. ”… известные племена и народности, объединенные общностью нравов, верований, преданий” [124] и в свете этих представлений украинцы и белорусы официально в качестве инородцев не рассматривались. Поэтому при проведении переписи в Российской империи 1897 г. они статистически не выделялись [125].

После восстановленного единства в середине ХVII в., восточнославянское этническое поле функционировало до революционного излома вполне солидарно. Северокавказский край, становление специфических региональных черт которого в то время уже, по всей видимости, подходило к концу, не являлся исключением. К инородцам относили тогда всех подданных ”неславянского племени”. Они пользовались ”особым правом управляться и судиться по своим обычаям, своими выборными …”, имели ряд других льгот и послаблений, в том числе и в исполнении фискальных повинностей [126].

Формировавшаяся государственная взаимоувязанность русского и инородческого начал, отметим в заключении, способствовала установлению геополитического и цивилизационного равновесия в северокавказском регионе. Достигалось это из-за его особенностей не всегда мирными средствами, однако общая линия солидаризации при всех обстоятельствах оставалась неизменной. Укрепление на Северном Кавказе русского или восточнославянского присутствия способствовало преодолению разобщения и многовековой вражды туземных сообществ, их консолидации и объединению в пределах единого государства. Создались и предпосылки для формирования горской региональной общности, прекращению вражды и междоусобиц.

Анализ динамики интеграционного процесса иноэтнических сообществ Северного Кавказа с Россией и его важнейших составляющих, позволяет констатировать, что в противостоянии с агрессивным зарубежьем Россия выполняла миссию объединения и спасения окружавших ее народов. Происходило вместе с тем установление континентального равновесия. Утверждение геополитических позиций России на Северном Кав­казе не являлось отражением завоевательных устремлений. В этом присоединении прослежива­лись тенденции солидаризации и силового подчинения. Добровольное вхождение ряда туземных обществ в состав империи было не менее массовым, чем движение тех, кто этому противостоял. Войну с Шамилем вели не только русские войска, но и сами горцы.

Учитываться должны различные векторы Кавказской войны. Она явилась следствием внутренних региональных и горских противоречий. К агрессивным устремлениям миссия России на Кавказе не сводима. Она воплощает борьбу противоречивых тенденций, их историческое взаимодействие. Присутствие России на Кавказе обуславливалось, кроме того, стремлением защиты христианского населения. Параллельно с этим развивался процесс присоединения различных туземных обществ в северных частях края. Это единение имело для них огромное значение. После этого возросла необходимость распространения российской юрисдикции на нагорные районы, разъединявшие государственное пространство. Превращение Кавказа в составную часть Российской империи получило международное признание.

Завоевания России в преобладающей степени диктовались настоятельной потребностью защиты безопасности населения и государства в целом. Эта тенденция в объединительном универсалистском процессе не являлась доминирующей. В Кавказской войне Россия противостояла набеговой экспансии, без искоренения которой достижение стабильности в регионе было немыслимо. Пограничным, а нередко и центральным районам России, наносился огромный ущерб. Они подвергались систематическому опустошению. Укрепляя свои позиции на Кавказе, Россия стремилась предотвратить и работорговлю. Ни одно государство перед такой угрозой не может поступиться интересами и безопасностью своих подданных.

Кавказ покорился не столько силе русского оружия, сколько силе авторитета России. Справедливость в Кавказской войне была на ее стороне. Следует признать масштабность бедствия русского народа и его особой части казачества, проживавшей непосредственно в контактной зоне, чаще всего подвергавшейся грабительским вторжениям. Справедливость была и на стороне горцев не принимавших участия в боевых действиях. Проведенное исследование позволяет заметить, что российской государственности присущ ряд притягательных достоинств, способствовавших объединению народов, ”тюрьмой” для которых она быть никак не могла.

Глава II

Сепаратистское противостояние

и российская альтернатива

§ 1. Сужение поддержки Шамиля

На Кавказе, как видно из предшествующих эпизодов изложения, Россия опиралась при укреплении своих геополитических позиций на значительную часть туземного населения. Поэтому движение Шамиля и его усилия на сохранение имамата есть основания соотносить со своеобразным сепаратизмом, который неизбежно в разных формах встречается при формировании государственных сплочений. Данная закономерность наблюдалась неоднократно в анналах мировой истории. С внутренним этническим сепаратизмом сталкивались, в частности, в эпоху Киевской Руси. Проявления его широко были распространены и в самом имамате. Шамилю, как уже отмечалось, приходилось наталкиваться на существенные препятствия, но они не носили остаточного характера и, напротив, усиливались.

По наиболее распространенной классификации сепаратизм характеризуется по ряду признаков как стремление к обособлению в той или иной форме в пределах какой-либо территории, чаще всего движение попятное и деструктивное [1]. В действительности сепаратизм имеет и другие типологические особенности. В действительности его природа сложнее. В ряде случаев в зависимости от обстоятельств возникают трансформированные видоизменения изоляционистских устремлений. К ним, судя по всему, следует отнести движение непримиримых на Северном Кавказе, выступавшего в качестве барьера для российского интеграционного процесса. Несмотря на это его параметры постоянно расширялись.

Однако Шамиль, по подтверждению сподвижников, сталкиваясь с трудностями, не отказывался от замыслов подчинения всех туземных народов Северного Кавказа ”от владений Шамхала до Анапы”, и утвердиться на этом обширном пространстве он намеревался в качестве султана (эмира) по подобию политической системы Османской империи. Для реализации задуманного, как уже отмечалось, он энергично рассылал своих единомышленников по всему краю, включая районы расселения осетин, кабардинцев, черкесов и др. Но выйти за пределы первоначально занятой локальной территории так и не смог. Все же попытки геополитических расширений по его варианту не получили поддержки даже у сопредельных обществ и обрекались неизменно на неудачу [2]. Поддержка Шамиля постепенно сужалась. Это, безусловно, также нуждается в объяснении в рамках проводимого исследования.

На рубеже XX – XXI в. между тем распространение получила идеализация имамата Шамиля и существовавших в нем порядков. Его представляют как ” … шариатское государство, построенное на Законах и Откровениях Всевышнего Аллаха” [3]. Идеализация выдержана и в энциклопедическом издании о Шамиле, осуществленном в 1997 г. под руководством Ш.М. Казиева [4]. При чем сохранена она, несмотря на то, что в предшествующий период развития знаний по проблеме появилось немало публикаций, в которых аргументировано излагались иные точки зрения. Принявшие в составлении участие авторы их фактически проигнорировали, хотя любые противоречия, возникающие в науке, нуждаются в соответствующих пояснениях. Монополии на истину в ней, как известно, не существует. В событиях XIX в. и существовавших тогда идеях берут истоки и современные модификации северокавказского сепаратизма.

В его контуры вполне гармонично вписалась, например, религиозная доктрина ваххабизма, одной из радикальных разновидностей ислама, содержащей ярко выраженные элементы абсолютизации ”джихада”, священной войны против неверных. Нацеленность этой доктрины главным образом на разрушение устоев российского федерализма в регионе опирается на все те же представления о насильственном его подчинении. Со ссылками на это идеологи ваххабизма оправдывали даже свою террористическую деятельность: ”… моджахеды Кавказа объявляют о начале освобождения … от русских оккупантов – палачей народов!” [5]. В качестве конечной цели борьбы предлагалось исламское государство, охватывающее всю территорию края ”от Каспийского до Черного и Азовского морей” с отнесением северной границы к пределам чуть ли не донских степей. Кавказ после этого должен стать, по мнению создателей мифологемы, ”Свободным и Великой Державой”, которой Россия платит ” налоги за нанесенный ущерб со времен начала своей Империи ” [6].

Однако данная перспектива, как показывают наблюдения В.Х. Акаева, авторитетного специалиста по отечественному мусульманству, не получила поддержки у населения, не воспринявшего ”ценностей ваххабизма” и желаний отделения от России под какими бы то ни было идеологическими предлогами, в том числе и религиозными [7]. Это вынуждены были признать не только последователи доктрины, но и сторонники других разновидностей северокавказского сепаратизма [8]. Следует заметить, что все связанные с ними парадигмы, получающие исторические обоснования, не соответствуют реальности и нуждаются в проверке на объективность. Складывающуюся же под их воздействием ситуацию нельзя, тем не менее, упрощать.

В публикациях о Кавказской войне в северо-западных частях края и имаме Шамиле необходимо выделить в контексте сказанного монографию М. Гаммера, профессора Тель-Авивского университета, издание которой состоялось в нескольких переводах, в том числе и русском в 1998 г. В представлениях она неизменно характеризуется как серьезное научное исследование, с документально подтвержденными положениями. Между тем, несмотря на привлеченные сведения из архивов разных стран (Австрии, Англии, Германии, Франции, Финляндии Турции и др.), М. Гаммер, к сожалению, не смог избежать односторонности и преодолеть установившиеся барьеры сугубо отрицательных характеристик российской политики. К тому же представленная им версия изложения содержит немало взаимоисключающих противоречий, не говоря уже о том, что приводимые на основе источников описания происходившего позволяют делать прямо противоположные выводы.

Ограничусь лишь наиболее значимыми подтверждениями. В одном из сюжетов М. Гаммер, касаясь целей России на Кавказе, называет циничным утверждение о их направленности в том числе на прекращение в крае работорговли. Вместе с тем он подробно передает в качестве иллюстраций общей картины сводки о совершавшихся набегах в пределы России. При этом иногда М. Гаммер дословно отражает в описании содержание источника: ”… 134 человека были убиты (преимущественно мирные русские жители). Полностью сожжены тридцать домов и три церкви. Нанесенный ущерб был оценен в 200000 рублей. Но самое главное – горцы увели с собой 168 человек, в основном женщин, выкуп за которых дал … хороший куш” [9]. Напрашивается вопрос: какое государство могло терпеть подобное, поступаясь интересами и безопасностью своих подданных?

Разъяснения, если они лишены предвзятости, очевидны. М. Гаммер отмечает, что противодействия русских, ”карательные экспедиции, сметавшие все на своем пути”, являлись откликом ”на инициативы горцев”. Но почему-то, сталкиваясь с фактами такого рода, он выражает сожаление по поводу экономического ущерба, нанесенного отдельным обществам, ”когда русские власти запретили работорговлю … с Османской империей, куда продавались грузинские и армянские пленники, захваченные во время набегов” [10]. О том, как все происходило в Кавказской войне на самом деле, можно судить и по такой цитируемой выдержке в книге М. Гаммера, но не по его концептуальным обобщениям: ”Весь год прошел в беспрестанных набегах горцев и ответных рейдах русских” [11].

Воспроизводя ”опустошительные набеги горцев на русские поселения”, автор не обошел вниманием и существовавшую надежду у командования, ”… что удастся добиться мирного подчинения”. В неоднократных попытках достичь договоренности о прекращении противостояния Шамилю предлагалось взять обязательство ”… не делать набегов на равнинные земли … и удерживать от этого других” [12]. Именно в этой взаимосвязи необходимо рассматривать и эпизодические меры на ранних этапах по вытеснению на Северо-Восточном Кавказе отдельных туземных обществ в горы и иных воздействий [13], направленных на прекращение набегов в российские пределы. При этом имелись в виду не только восточнославянские поселения. Под защиту брались все подданные империи независимо от этнической принадлежности.

Расчистка пространства подчинена была потребности установления над ним контроля, что и было достигнуто на какое-то непродолжительное время. Занятые же казаками земли [14] составляли незначительный процент, и то преимущественно принадлежали не вытесненным, а переселившимся в Турцию племенам. Для достижения объективности М. Гаммер должен был дать объяснение и другим связанным с перемещением населения фактам. Ему известны, судя по тексту, и проводившиеся русским командованием кампании, как, например, в 1845 г., с целью ”восстановить ушедшие в горы общества на их прежних местах обитания”, предоставить ”… возможность туземцам, насильно угнанным Шамилем, перейти на … сторону” России.

По замыслу это должно было ”ослабить размах общего восстания” и сократить взаимные потери. Шамиль при насильственных переселениях отдавал распоряжения сжигать ”все аулы, уведя всех людей и увезя продовольствие” [15]. Все эти факты, если их систематизировать во взаимосвязи, позволяют иначе представить политику России на Кавказе, а не заниматься подтверждениями оторванных от исторической реальности мифологем отечественной и зарубежной историографии. Неслучайно в монографии М. Гаммера отсутствуют качественно новые теоретические решения. Остановимся на анализе еще нескольких противоречий, имеющих принципиальное значение.

М. Гаммер неоднократно называет политику России на Кавказе ”антиисламской”, заявляя, что она ”… грозила кавказским народам потерей своей самобытности”, предполагала отмену шариата и т.д. и не сопоставляет с этими заключениями имеющиеся в его распоряжении сведения из источников, проясняющие подлинное отношение к мусульманской религии. Факты, как видно, остаются в одной плоскости, выводы – в другой. В одном из его обобщений, в частности, говорится: ”Даже в ходе ожесточенных сражений мечети оберегались русскими войсками” [16].

Противопоставляя в делах веры политику Шамиля, М. Гаммер заявляет, что тот ”… никогда не навязывал обращения в ислам”. Затем он отображает реальности, опровергающие данное утверждение. Сообщается, к слову, об убежденности имама, что ”обращать в истинную веру” необходимо только ”посредством силы”. Оказывается на самом деле отношение Шамиля к иным религиям и их приверженцам ”строго определялось канонами шариата”, а ”в Дагестане и Чечне” происходило все же его ”… насильственное введение” [17]. Более того, известно, что для этих целей предпринимались усилия с его стороны искоренить все связанное с прошлым, в том числе даже эпические упоминания о старине, мифы, легенды, составлявшие уникальное духовное достояние каждого народа [18]. Похоже, М. Гаммер создавая объемный труд, особо не беспокоился о его соответствии критериям научности, не допускающим взаимоисключающие доказательства.

Остановимся и на некоторых итогах Кавказской войны, ранее не принимавшихся во внимание при осмыслении проблемы. Предварительно отметим, что факты, подтверждающие бесперспективность борьбы части горцев против России в ходе Кавказской войны в действительности существуют. По одному из запоздалых откровений самого Шамиля, ”эту войну можно было кончить раньше”, где-то еще в 1838 г. Именно тогда он впервые пришел к намерению изъявить покорность России и обещал прекратить свои враждебные действия против нее на переговорах с представителями командования русскими войсками и склонялся даже к поездке в Тифлис для встречи по этому поводу с государем императором, прибывшим в край, в чем горячо начал убеждать и своих ближайших сподвижников.

Но не встретил, к несчастью, понимания, столкнулся с грубыми обвинениями ”в измене шариату” и угрозами убить, и вынужден был, как человек безукоризненной честности, подчиниться данной когда-то клятве, безупречно пронеся до последнего еще на протяжении ряда лет взваленную обстоятельствами на его плечи ношу народного предводителя. Прибывшие от мюридов посланцы сообщили русскому командованию о стремлении и предпринимавшихся усилиях своего вождя переубедить окружение, о его душевных переживаниях после того, когда сделать это не удалось. Необходимость исполнения долга в конечном итоге взяла верх и подавила колебания.

По признанию Шамиля, в войне с Россией он потерял свой народ. Незадолго до сдачи в плен уже почти все население, когда-то подвластное имаму, изъявило покорность ей вопреки мюридам и благосклонно встречало русские войска и их главнокомандующего, наместника его величества князя А.И. Барятинского [19]. Завершился процесс, начавшийся еще задолго до этого. От Шамиля уходили целыми аульными обществами в поисках защиты и покровительства со стороны России. Ее вооруженные силы в крае воспринимались в качестве гаранта безопасности. В ряде случаев туземное население по собственной инициативе оказывало противодействие отрядам, посылавшимся имамом для карательных целей. Систематические формы принимало изгнание или уничтожение представителей его власти. Распоряжения их не исполнялись в массовом порядке.

К русским генералам являлись многочисленные депутации, которые заявляли о своей покорности и просили защиты от Шамиля, нередко предлагая и свою помощь в противодействии ему. Российское подданство только в июле 1859 г. желание принять изъявили фактически все аварские, южные дагестанские и другие общества. В интеграцию включились и те аулы, которые ранее казались наиболее преданными Шамилю. Их население также ожидало прекращения его тирании и придерживалось настроений на принятие российского подданства [20]. Об этом сохранились подтверждения и в альтернативных источниках. Дагестанские авторы, писавшие на арабском языке, сообщали также о том, что массы народа ”торопились к встрече с русскими …”, выражая свое повиновение. Не являлись исключением даже соратники Шамиля по борьбе, входившие в его ближайшее окружение [21].

В соответствии со сложившимися стереотипами в исторической науке обстоятельства сдачи в плен выглядели иначе. Современный кавказовед В.Г. Гаджиев описывает их следующим образом: ”После окончания Крымской войны самодержавие значительную часть своей армии, участвовавшей в боевых действиях, перебросило на Северо-Восточный Кавказ. И эта намного превосходившая числом горские народы армия сделала свое дело. Окружив плотным кольцом имама, она принудила Шамиля сложить оружие и сдаться на милость победителей” [22]. Как видно, автор по-прежнему считает возможным не принимать во внимание фактор прекращения поддержки со стороны населения, хотя в воспоминаниях, весьма точно переданных по признанию специалистов в записях М.Н. Чичаговой, его в качестве определяющего при принятии решения называет сам имам Шамиль [23].

Что же касается взаимоувязки окончания противостояния части горцев на Северо-Восточном Кавказе с Крымской войной, хотелось бы высказать следующие возражения. Во внимание должны приниматься, на мой взгляд, и отрицательные изменения в геополитической ситуации в регионе, напрямую вызванные этим поражением. В одном из писем из Стамбула (Константинополя) 15 октября 1858 г. П.А. Чихачев, известный в то время представитель отечественной науки, сообщал о том, что после того, как Россия лишилась флота на Черном море, ”…Турция открыто покровительствует гнусной торговле рабами” [24]. О массовой распродаже невольников, в числе которых было немало и русских подданных, уведомлял неоднократно в 1860 г. консул А.Н. Мошнин из Трапезунда посла империи в этой стране [25].

После подписания Парижского договора, положения которого рассматривали как ”самые неудачные” и наиболее дальновидные западные политики [26], цены на рабов в странах Востока резко стали снижаться. Это свидетельствует о том, что борьбу с этим позорным промыслом вела только Россия*, тогда как в нем наряду с турками участие принимали англичане, французы и другие представители европейских держав [28]. Ограничение суверенитета империи на принадлежащие ей южные сухопутные и водные пространства имело, следовательно, сугубо негативные последствия. Прогнозировалось это еще тогда, когда соответствующие решения вводились в действие [29]. Однако значение этому не было придано.