При создавшемся положении, как признавалось в различных источниках, похищения людей в рабство продолжались и многие “цивилизованные” европейские коммерсанты “при посредничестве турок, продолжали наживать капиталы на позорной торговле людьми …”. Противодействие этому со стороны России предпринималось и в тот период, когда ее рассматривали не иначе как “жандарма Европы”. По инициативе Николая I принимались самые решительные меры в этом отношении. Обеспокоенность русского правительства подкреплялась дипломатическими усилиями, крейсерством военных судов вдоль побережья Черного моря и т.д. Но размах работорговли был таким, что все меры давали лишь частичные результаты [30]. С введением же повсеместного русского управления на Кавказе после его полного включения в состав империи торговля живым товаром в крае полностью прекратилась [31]. Продолжим теперь начатый анализ.

В статье, написанной в 1859 г. незадолго до окончания войны на Северо-Восточном Кавказе, Н.А. Добролюбов оставил такое объяснение: “Шамиль давно уже не был для горцев представителем свободы и национальности. Оттого-то и находилось так много людей, способных изменить ему …”. В качестве весьма важного обстоятельства, обусловившего эти изменения в самосознании, упоминалось именно управление населением, установленное в имамате, оказавшееся тяжелым для племен, непривыкших к повиновению и не получавших никаких выгод от созданного на теократических принципах подобия государственного порядка. Вместе с тем, находившиеся под властью Шамиля туземные общества видели, отмечает Н.А. Добролюбов в заключение, что “жизнь мирных селений … под покровительством русских, гораздо спокойнее и обильнее”. Это то и заставило, по его утверждению, их делать, в конце концов, соответствующий выбор, “с надеждою на мир и удобства быта” [32].

Прослуживший на протяжении ряда лет в Ичкеринском (Веденском) окружном управлении русский чиновник Н.С. Семенов, увлекавшийся изучением вайнахской культуры во второй половине XIX в., дал в свою очередь весьма сходную оценку общественно-политическому обустройству имамата, не являвшемуся, по его словам, воплощением народной независимости [33], о чем широко в тот промежуток времени утверждали на Западе.

Отмечая “шамилевский деспотизм с его произволом, казнями, грабежом и всякими насилиями над личностью”, этот очевидец, можно сказать, непосредственно переживший эпоху и много общавшийся по роду деятельности с людьми, также подтвердил, что чеченцы не без оснований возлагали надежды именно на русскую власть, которая предоставляла лучшие перспективы и после ее установления “не могли пожаловаться на посягательства … на их права или на стеснительное вмешательство в их домашние распорядки”. Н.С. Семенов оставил свидетельство и о том, что отношение к ним было такое же, как и ко всем остальным подданным, “царь на всех смотрит одинаково”, и даже более снисходительное, чем “к русским простолюдинам” [34].

Данное наблюдение подтверждается и другими очевидцами. По горячим следам событий участники даже со стороны непокорных горцев, в их числе, что весьма показательно, прославленный “Имам Чечни и Дагестана”, многоопытный ратник и “гений мусульманского мира”, как писали о нем при жизни, замечали то, что впоследствии было предано из-за идеологических коллизий незаслуженному забвению: Кавказ покорился, отметим еще раз, не столько силе русского оружия, сколько силе нравственного авторитета России.

Были, конечно, обоюдные разрушения в ходе боевых действий, но были и построенные самые большие и красивые мечети в чеченских и других селениях на деньги, выделенные из личных средств “главных виновников” покорения, например, генерала А.П. Ермолова. Жесткие меры он предпринимал лишь после того, как “… самая крайность к тому понудила”, чтобы снисходительность, с учетом специфики края, населенного “народами непросвещенными”, не воспринималась “за слабость” [35]. Наказаниям по распоряжению А.П. Ермолова подвергались только изменники и те, кто занимался грабежами, совершая набеги на русские и туземные селения, принявшие подданство империи [36].

Строгость, как разъяснял сам генерал, способна предупредить “много преступлений”, а меры экономической блокады против непокорных заставят, “крови … не проливая”, переменить “разбой­нический образ жизни” тех, кто занимается набегами. По его убеждению, “Россия должна повелевать властию, а не просьбами” [37]. Восточные реальности, с которыми приходилось сталкиваться представителям русской власти на Кавказе и иных азиатских окраинах империи, неизменно подтверждали правоту А.П. Ермолова. “Смелые рейды” производили “впечатление на горцев”. Нередко после их осуществления население различных аулов, в том числе и остававшихся непокорными, встречали русские военные соединения “приветствиями и поздравлениями” [38]. Выдающиеся государственные деятели европейского масштаба также признавали, основываясь на своем собственном опыте, притягательную силу “решительной и смелой политики” [39].

Положительные результаты она давала, как видно, и в странах Запада, вырвавшихся в силу разных благоприятных обстоятельств вперед в своем развитии. Отмеченные намерения А.П. Ермолова в “преобразовании Кавказа” дают основание не согласиться с утверждением М.М. Блиева, что “он нередко становился похожим на тех, кого называл “дикарями”. Вместе с тем, замечу особо, многие взгляды этого весьма авторитетного ученого, в том числе и о том, что “индустрия набега” в крае являлась “… таким же устойчивым занятием, как скотоводство и земледелие” [40] в значительной мере разделяю, и соответствующие доказательства в подтверждение этого мной уже приводились.

Критика научной позиции М.М. Блиева “в вопросе о горских набегах” со ссылкой на мнение других авторов, придерживающихся иной точки зрения, и цитаты, отражающие только одно измерение существовавшей реальности [41], в свете рассмотренных фактов не убедительна. Россия действительно, втянувшись в охватившую полвека Кавказскую войну, прежде всего, решительно выступила “против набеговой практики горцев” [42], без искоренения которой достижение стабильности в регионе было немыслимо.

По ходу же ее были, несомненно, жертвы с той и с другой стороны, но были и горские общества, которые русские войска брали под защиту от произвола мюридов. Было, как и на всякой войне, ожесточение, но были и спасенные в сражениях дети, которым русские офицеры обязывались отчислять определенный процент от своего жалования до совершеннолетия, не говоря уже о крупных разовых пожертвованиях [43]. За счет казны создавались и специальные приюты, “военно-сиротские отделения” для малолетних детей “возмутителей и изменников между горскими народами” [44]. “Казенно-кошными воспитанниками”, получавшими образование при полной поддержке государства, становились не только “дети почетных горцев”, но и те, кто в силу каких-либо жизненных обстоятельств терял родителей [45].

Были штурмы крепостей, но были и суровые приказы немедленно прекратить перестрелку, как было, к слову, при взятии последнего пристанища “непокорных” Гуниба, чтобы не подвергать находившихся там женщин и детей, как помечено в приказе, “ужасам боя”. Русское командование оказывало покровительство отходившим от Шамиля туземным обществам, оберегало их аулы. Подвергшиеся разрушению вследствие боевых действий, восстанавливались, на что выделялись средства. Внимание уделялось даже вопросам обустройства. Этим наглядно опровергались слухи, распространявшиеся имамом для устрашения, о неизбежной “грядущей русской мести”. Наиболее последовательно такие меры осуществлялись на завершающем этапе Кавказской войны в Северо-Восточных частях края наместником и главнокомандующим армией А.И. Барятинским, представлявшим верховную власть Российской империи.

Впрочем, и Шамиль, что нелишне упомянуть в дополнение к обозначенным альтернативным перечислениям, не был лишен благородства или, как считают некоторые кавказоведы, прагматической расчетливости, так как русские пленники, как правило, являлись носителями очень важных для любой войны технических и военных знаний. О великодушии вдохновителя противостояния с православной империей можно судить хотя бы по тому, что он разрешил русским раскольникам, бежавшим в горы, свободно отправлять богослужение, возводить новые часовни, поддерживать разбросанные храмы, не требуя за эти права ни податей, ни повинностей [46]. За их притеснения Шамиль очень строго наказывал виновных, не допуская в таких случаях никакого снисхождения. А когда положение аула Ведень, в окрестностях которого в лесах было основано несколько старообрядческих скитов, стало ненадежным, он для обеспечения безопасности перевел их в Дагестан [47].

Переход восточных славян к Шамилю не принимал, тем не менее, массовости, в отличие от принятия подданства России туземными народами, и оставался явлением исключительным. Поэтому вряд ли есть основания его преувеличивать [48]. Староверы, в том числе и из терских казаков, жили на территории имамата изолированно, по законам своей веры и не воспринимали централизующие идеалы создаваемого государства, тем более не известны случаи, чтобы они подтверждали приверженность ему с оружием в руках. Да и имам понимал невозможность привлечения их для этих целей. Тот же М. Гаммер, в очередной раз, опровергая свои предшествующие утверждения, признает, что “ общее количество русских перебежчиков к Шамилю было незначительным” [49].

Как имам, он какое-то время обладал огромным нравственным влиянием на подвластные народы. Очевидцы отмечали в нем наличие сильных качеств вождя: публичные выступления в аулах производили неизгладимые впечатления на окружающих, для которых произносимые речи казались внушительными и суровыми, манера оглашения молитв в мечетях действовала устрашающе, и, воспламеняя воображение, побуждала действовать в нужном Шамилю направлении. Впечатления от общения с ним оставляли неизгладимый след и заставляли повиноваться. В делах веры как наставник проявлял глубокую убежденность, ценности ислама вызывали у него захватывающее других вдохновение. Религия для имама исключала, по сути, какие-либо сделки, если он сталкивался с несоответствием ее идеалам, поступал всегда предельно жестко [50]. Однако и ему была свойственна противоречивость.

По ходу Кавказской войны, например, с одобрения Шамиля допускались набеги на равнину, преследовавшие грабительские намерения, от которых страдали не только русские поселения, но и туземные аулы. Погромы последних провоцировались распоряжениями самого имама, предоставлявшими возможность мюридам производить по своему усмотрению изъятие имущества у подвергавшихся наказанию [51]. Разорению предпринимались, несмотря на его этническую принадлежность Шамиля, даже в отношении аварских обществ.

Нападения не знали, таким образом, этнических границ: им подвергались казачьи поселения на Линии, села в Кахетии и т. д. На такие действия, по всем показателям, наталкивала не столько нищета, сколько корыстные установки. Об этом свидетельствует, в частности, то, что лезгины соглашались принимать участие в военных действиях только под предлогом возможности грабить. С гор они спускались лишь с этой целью, а, обретя добычу, стремительно отходили в свои недоступные для преследования места проживания.

Русские гарнизоны крепостей, призванные предотвращать набеги, в том числе на аулы, нередко из-за их стремительности оказывались застигнутыми врасплох. Распоряжения на акции, допускавшие грабежи, как видно, отдавал и сам имам, хотя его приказы в этих случаях противоречили исламу, содержащему строгий запрет на такие формы завладения чужим имуществом. По шариату предполагаются и строгие меры наказания за это, вплоть до смертной казни. Но перед началом разбойных нападений собиравшиеся в ватаги заведомо оправдывали свои действия, давая клятву друг другу и предводителю на Коране, что являлось прямым нарушением религиозных идеалов и указывало на наличие искажений на практике мусульманских символов веры, о весьма поверхностном их восприятии. Остались сведения и о том, что лезгины, как и некоторые другие народы в составе имамата, не останавливались перед обращением в рабство даже мулл, занимавшихся распространением ислама [52].

Этнополитическое обустройство в нем отнюдь не было “органичным”, а мусульманское право подвергалось нарушению по самым ключевым богословским аспектам. Соответственно на каком-то этапе сила нравственного влияния России стала выше, и Шамиль, как уже констатировалось, вынужден был с горечью признать это в качестве решающего обстоятельства, лишившего его широкой поддержки для продолжения борьбы.

В имамате допускалась дискриминация, например, при сборе налогов с подвластного населения. Наибольшая часть их взималась с чеченцев, в сравнении с которыми, как установлено Н.И. Покровским, “дагестанец-скотовод или садовод платит несравненно меньше …” [53]. Это обстоятельство не в последнюю очередь, видимо, тоже способствовало, как и другие факторы, тому, что их горные общества, включенные Шамилем в оперативное пространство войны против России, так и не стали органической частью создаваемого государства, не преодолевшего в конечном итоге барьер непрочного этнополитического объединения. В нем периодически возникали сложные конфликты, и не прекращалось противостояние управленческому аппарату [54].

Сохранившиеся свидетельства проясняют то, что Шамиль не мог положиться на чеченцев в такой же степени, как на дагестанцев. Они не раз в критических ситуациях показывали свою ненадежность. Иногда чеченцы уклонялись от участия в боевых действиях, оставляя дагестанцев без солидарной поддержки и обрекая их тем самым на поражение. В этом можно усмотреть скрытый протест, являвшийся показателем разобщения по этническому признаку. Случаи открытого недовольства политикой Шамиля, доходившие до активного вооруженного сопротивления, происходили и в дагестанских обществах [55]. Следовательно, его поддержка не была устойчивой и вполне закономерно сужалась при определенных обстоятельствах.

Шамиль и по собственной инициативе поддерживал в имамате разобщение, культивируя между подданными недоверие. В возможности их объединения он усматривал угрозу для себя, опасаясь за сохранность своей власти. Повиновение чеченцев, к слову, обеспечивалось с привлечением аварцев, лезгин и тавлинцев, а против последних использовал вооруженные формирования из других народов. Принимавшие участие в карательных мероприятиях, как правило, вознаграждались за счет грабежей, допускавшихся по отношению к подвергавшимся репрессиям [56]. Имам в этом случае сам поощрял экспроприации, обретавшие чаще всего тотальный характер. Подвергавшееся им население аулов в результате лишалось средств к существованию.

Мир каждой туземной общины имел свою особость, существенно преобладавшей над всеобщностью, так и не нашедшей соответствующее отражение в самосознании, без которого, по Г.В.Ф. Гегелю, государство не может существовать “как действительность” [57]. Достигнув относительной сплоченности населения имамата, Шамиль так и не смог создать, вопреки существующим представлениям, единой консциентальной платформы войны против России, четко отразившейся в настроениях подданных. В качестве одного из ее элементов следует, как показывает предпринятый анализ, рассматривать набеги и связанную с ними традицию. На нее даже налагались для оправдания догматы ислама, хотя это изначально противоречило его сути.

Ислам, несмотря на усилия Шамиля, так и не превратился в объединительную идею, консолидирующую и сплачивающую разнородное население. Не установилось наличие и общего языка, мировоззренческих установок, а сохранявшиеся противоречия нередко приводили к возобновлению усобиц, ослаблявших и без того хрупкое единство. Изменение количественных показателей не затрагивало качественных характеристик, являющихся отражением устойчивости процесса. Подтверждается это и тем, что после сравнительно быстрого разрушения имамата, не наблюдалось попыток по его восстановлению. О “национальном” сплочении в таких случаях говорить не приходится.

Вместе с тем, располагавшийся в горных частях территории Дагестана и Чечни, имамат, по существующему признанию, “имел немало черт раннего государства”, и был отнюдь не просто образованием, организованным на военно-теократических принципах [58]. Хотя по установившемуся в исламе каноническому положению прерогативы имама сводятся лишь к возможности интерпретаций мусульманских законов (шариата), в действительности Шамиль, как и его предшественники, присвоили себе, следуя этим принципам, не только духовную, но и другие разновидности властных полномочий. Являясь, кроме того, главой верховной и светской власти, он опирался на созданный в 1842 г. Тайный совет (“Диван”), в который входили всего два наиболее приближенных сподвижника. Этот орган имел преимущественно совещательное предназначение при разрешении наиболее важных вопросов и выполнял текущие обязанности, разгружая имама от излишних забот управления [59].

В областях власть предоставлялась его доверенным лицам, выступавшим в роли заместителей более низкого ранга. Однако наибы имели всю полноту власти в пределах вверенных им территорий, неся персональную ответственность перед имамом как верховным правителем за поддержание порядка и исполнение предписаний шариата. Его присутствие как наместника Шамиля должно было способствовать соблюдению религиозных наставлений и административных распоряжений имама. Наибы вместе с тем занимались организацией сбора налогов.

В свою очередь по служебной иерархии им подчинялись те, кто призван был контролировать старейшин различных аульных обществ и производить непосредственное командование военными подразделениями на местах (дибиры или мазумы). В сфере этой служебной зависимости находились также сельские старшины и кадии, осуществлявшие управленческие функции на местах. Данная категория чиновничества в наибствах, также как и в имамате, была наиболее массовой. Наибы также подвергались проверкам, часть из которых осуществлял сам имам. Но этот институт власти имел немало несогласованностей.

Наибы по установленным в имамате правилам имели возможность жестко контролировать поток жалоб против себя, как и прошения иного рода. По своему усмотрению они их разрешали или запрещали, а в случаях непосредственных обращений Шамиль сам поддерживал их произвол, заявляя, что все “ … решено по справедливости”, так как “… наиб разбирал … дело и знает его лучше”. При отсутствии надлежащего контроля они “… грабили и убивали простых узденей”, чувствуя безнаказанность и прочность своего положения. Повсеместная коррумпированность и другие порочные действия наибов как представителей власти нашли отражение даже в горских источниках, несмотря на то, что все делопроизводство и связанная с управлением в имамате документация подвергались цензуре.

В конце 40-х гг. XIX в. из-за наблюдавшихся многочисленных злоупотреблений надзор за наибами был ужесточен и для этого была учреждена еще одна должность (мудира). Занимался таким надзором, заметим еще раз, и сам имам. Налажена была и особая система слежки за соблюдением требований ислама, поддерживавшая широкое доносительство. Производилось оно и специальными исполнителями (мухтасибами). В этом, как и других случаях неповиновений, действовал хорошо отлаженный репрессивный механизм. Наказания и казни обретали порой показательный публичный характер и имели устрашающее пропагандистское воздействие на массы [60].

Для ведения дел по шариату, исключенному из сферы компетенции наибов, при них находились муфтий и несколько кадиев, отвечавших за надлежащее состояние мечетей и приходов. Именно на эту категорию священнослужителей, как и на мулл, возлагались повседневные молитвенные обряды и предполагавшиеся по Корану особые проповеди. Назначение кадиев производилось муфтиями. Они рассматривали судебные тяжбы и споры в соответствии с шариатом, подчиняя этой восточной правовой традиции всю общественную жизнь населения аулов. Централизованная духовная власть в наибствах замыкалась на муфтиев, имевших прерогативы общего конфессионального руководства. В этом как раз состояло несоответствие практике зарубежных мусульманских стран. Обычно кадиям отводится лишь роль судьи, а муфтиям предоставлено толкование шариата [61].

Политический режим, установленный в имамате, основывался, таким образом, на копировании того, что было в Османской империи, имея вместе с тем отдельные отклонения. Для самобытных северокавказских этнокультурных комплексов он был разрушителен. Российская альтернатива государственного обустройства имела в сравнении с ним немалые преимущества. Окружение Шамиля состояло из тех, кто призван был слепо повиноваться имаму и ни в чем не нарушать его воли. Всякие отклонения от установленного порядка жестоко карались. Наказуемыми нередко оказывались даже подозрения, особенно если они были связаны с предполагавшимися посягательствами на власть [62]. В изложенных перечислениях можно усмотреть наличие классических контуров восточной деспотии. Неслучайно модель имамата оказалась в конечном итоге не конкурентоспособной в столкновении с российской практикой административно-политического обустройства и не выдержала испытание временем.

Это всего лишь небольшие сюжетные заметки к историографии вопроса, считавшегося неплохо изученным, со всей наглядностью показывающие необходимость очищения сложившихся в ней стереотипов от перекосов, исказивших истину. Правда заключается, на мой взгляд, прежде всего в том, что Кавказская война явилась не только фактором длительного полувекового противостояния, но и государственного объединения под эгидой России другой более значительной части туземного населения. Этот процесс в последующую после ее окончания эпоху затронул в той или иной степени и непримиримых последователей газавата (священной войны). На это были направлены соответствующие подходы в проводившейся на Северном Кавказе политике.

§ 2. Принцип единого Отечества

При включении тех или иных пространств иноэтнической периферии в пределы России возникали не менее сложные проблемы, связанные с административным обустройством, налаживанием связей с другими частями государственного и цивилизационного пространства. Именно этот аспект являлся одним из важнейших в проводимой политике [63], от которого напрямую зависело поддержание стабильности и преодоление сепаратистской обособленности в тех случаях, когда она продолжала устойчиво сохраняться. Формирование государственного единства России с иноэтническими сообществами Северного Кавказа, как известно, наталкивалось и на весьма существенные препятствия, представлявшие в той или иной степени угрозу для интеграционного процесса.

Наибольшие сложности возникали в особых случаях, нуждающихся в специальном объяснении, исходя из существовавших конкретных обстоятельств. Поиски адекватных решений иногда охватывали длительные периоды и сопровождались, безусловно, не только очевидными достижениями, но и неизбежными просчетами, порождавшими новые трудности. Это обуславливалось сложностью и противоречивостью самой действительности. Тем не менее, общая стратегия российской политики на окраинах позволяла достигать намеченные цели. Она также способствовала формированию государственного единства, так как в нее изначально были заложены подходы и принципы, способствовавшие интеграции.

Наместник его императорского величества в крае М.С. Воронцов, внесший огромный вклад в проектирование отличительных особенностей российской политики, в 1847 г., например, выразил намерение не “оставлять Кавказ без принятия мер, кои принесут ему мир и приведут его в лучшее, нежели прежнее состояние”. Осознавалось им вместе с тем на основе полученного опыта и то, что “… усмирение края – процесс длительный” и его форсирование во избежание разрастания масштабов кровопролития недопустимо [64]. Усилия М.С. Воронцова находили одобрение и у непосредственно наблюдавшего их с противоположной стороны имама Шамиля, который, опираясь на знание туземных народов, считал их правильными [65].

Проводившаяся российская политика в исследуемый промежуток времени выступала, как уже говорилось, в качестве более сильной альтернативы, предлагавшей иной вариант развития. Такие же подходы выдерживались и на других окраинах Российской империи, где также существовала в момент вхождения в той или иной степени необходимость преодоления последствий вооруженного противостояния. В соответствии с установившейся историографической традицией в изучении событий Кавказской войны, наибольшую освещенность получали только ее трагические последствия. В концептуальном отношении они представлены в виде обычных рассуждений о покорении Кавказа, реакционных происках царизма, геноциде и угнетении горцев, выставляющих проблему в одностороннем, неприглядном для России свете.

В письмах с Кавказа, адресованных редактору “Московских ведомостей”, Р. Фадеев в 1885 г. обратил внимание на такую особенность в мировых имперских реальностях: “Ни одно европейское государство, имеющее владения на Востоке”, кроме России, “не относится к азиатским подданным, как к собственным гражданам” [66]. В отличие от других универсалистских образований, как заметил А.С. Панарин, представитель складывавшегося в постсоветскую эпоху соответствующего направления в науке, нашедшего отражение в публикациях издававшегося в середине 90-х гг. XX в. альманаха “ Цивилизации и культуры”, она при объединении Евразии этноцентризму противопоставила “идею единого Отечества” [67]. Распространялась эта идея и на Кавказ, не исключая и северные специфические районы, составлявшие оперативную базу войны Шамиля против России.

Наличие преимуществ по сравнению с теми же западноевропейскими и иными стандартами в подходах к управлению на российских окраинах признавалось в свое время за границей. В политике двух крупнейших империй на Востоке Отто фон Биссмарк, выдающийся политический деятель Германии, много сделавший для ее объединения во второй половине XIX в. в период своего канцлерства, при сравнении установил следующие различия: “Англичане ведут себя в Азии менее цивилизованно, чем русские; они слишком презрительно относятся к коренному населению и держатся на расстоянии от него … Русские же, напротив, привлекают к себе народы, которые они включают в империю, знакомятся с их жизнью и сливаются с ними” [68]. Восточнославянская этническая система, составляя основу обширной империи, в противоположность этому отличалась паритетностью для инородных включений и не создавала угрозы их самобытности.

По этому поводу И. Гаспринский поделился следующими наблюдениями: “Путешествия убедили меня, что ни один народ так гуманно и чистосердечно не относился к покоренному, вообще чуждому племени, как наши старшие братья, русские. Русский человек … смотрит на всех, живущих с ним под одним законом, как на “своих”, … не имея узкого племенного себялюбия”. В то же время он указал на наличие ярко выраженного “племенного самомнения” у европейцев и даже у единоверных турок [69]. “Слава богу, – продолжает далее свои сравнения И. Гаспринский, – не то приходится видеть у русских. Мусульманин … чувствует себя одинаково хорошо и привольно, как сами русские, не тяготясь ни своим происхождением, ни отношением русского общества” [70].

Такую же особенность в психологическом складе русского человека выделил в своих философских размышлениях о нем и Н.А. Бердяев. В этой связи он, в частности, отметил, что “русский человек мало способен к презрению, он не любит давать чувствовать другому человеку, что тот ниже его” [71]. Отсутствие дискриминации подтверждали и находившиеся на императорской службе представители местных народов, заявлявшие, что для них “русские более, чем родные”, так как “не делают разницы” между ними и собой [72]. Принцип “единого Отечества”, выдерживавшийся последовательно по отношению к иноэтническим сообществам на официальном уровне, имел поддержку всего восточнославянского населения, составлявшего основу евразийского сплочения.

Нравственное воздействие при осуществлении российской политики сыграло решающую роль и в перегруппировке самосознания самого прославленного имама, вдохновителя газавата (священной войны) с иноверной православной державой. При сдаче Шамиля в плен 25 августа 1859 г. были признаны все его заслуги, “впечатления от которых, – как было заявлено посланником русского командования, – никогда не померкнут”. Это было сделано в самую, пожалуй, тяжелую минуту его жизни, в момент обдумывания рокового, как казалось сначала, решения о прекращении борьбы, когда имам испытывал душевные муки и ожидал расправы. Но и в дальнейшем он сталкивался только с уважительным и сочувственным отношением. Руководивший операцией барон Врангель при встрече с ним “ответил ласково на его поклон, сказав, что хотя до сих пор русские были его врагами…, но теперь он найдет в них лучших своих друзей” [73].

Так же вежливо обошелся с ним наместник, главнокомандующий князь А.И. Барятинский. На его слова сожаления о том, что Шамиль не сдался раньше, последний ответил: “… я не внял твоим советам, прости и не осуждай меня. Я простой уздень, тридцать лет дравшийся за религию ..., но теперь народы мои изменили мне ... Поздравляю Вас с владычеством … над Дагестаном и от души желаю государю успеха в управлении горцами для блага их” [74].

Все мюриды, перешедшие еще до этого финального акта на русскую сторону, тут же “получали полное прощение” и с доверием принимались при желании на службу, а оставшиеся до конца непримиримыми были отпущены “на свободное жительство” в аулах с личным оружием, чтобы не унижать их достоинства, так же как, впрочем, оставлено оно было и самому имаму и с ним он предстал даже перед наместником, а впоследствии и перед российским монархом. Встреча с Александром II, состоявшаяся 15 сентября 1859 г. в г. Чугуеве Харьковской губернии, во время которой царь обошелся с ним на удивление великодушно и заверил, что Шамиль не будет раскаиваться о сдаче в плен, особенно глубоко тронула имама. Он начинал понимать, что находится “не во враждебной …, а в дружественной стране” [75].

О высокой степени гуманного отношения к пленнику красноречиво говорят и приготовленный специально для него чай в серебряном сервизе в отдельной палатке по прибытии на место первого “заточения” в русский военный лагерь, и купленные наместником ему и его близким подарки (англичане, к слову, в аналогичных ситуациях предавались грабежу, обирая до нитки). Шамилю и его многочисленному семейству в г. Калуге, где была назначена ссылка, специально выделили большой двухэтажный дом с маленькой мечетью во дворе. Ему, кроме того, определили годовое, весьма приличное содержание в 15 тыс. рублей (состоятельность тогда смог бы обеспечить доход даже в 5).

Оплата особняка, летней дачи в окрестностях города, экипажа, обслуживающего персонала требовала ежегодно от казны дополнительных затрат, превышавших отметку в 20 тысяч рублей. Учитывать следует, безусловно, и многочисленные дорогие подарки от императорской четы. Такое обхождение было не только с Шамилем и членами его семьи. В глубинке России можно было встретить и других сосланных горцев, которые “ходили на свободе, получали также от государя содержание, занимались вольной работой и жили своими домами”. Видя все это, бывший имам до глубины души раскаивался, что не так содержал русских пленных [76]. Понимание того, что “от избытка зла не может произойти добро” [77], пришло к Шамилю под воздействием увиденного именно в православной империи, государственные порядки которой ему казались когда-то чуждыми, не совместимыми с цивилизационными ценностями ислама. Однако при соприкосновении с действительностью он убеждался в обратном.

При прощании по пути следования в глубь России с курским губернатором Н.П. Бибиковым Шамиль поблагодарил его за проявленное гостеприимство и откровенно признался: “Как военнопленный я не имел права ожидать повсюду ласкового приема”. На это губернатор в свою очередь ответил: “Русские зла не помнят, и нет сомнения, что и далее вы встретите к себе повсюду внимание”. Последующие наблюдения подтвердили это, и Шамиль неоднократно, сталкиваясь с реальностью, восклицал: “Аллах, Аллах! Зачем в горах говорили, что русские нехороший народ?”. При встрече в Калуге в торжественной обстановке последовало признание его ратных свершений. Шамилю было сказано в этой связи следующее: “Мы в тебе чтим героя …”. Была выражена вместе с тем надежда, что он через какое-то время признает недавних “своих врагов … лучшими друзьями” [78].

И бывший “грозный имам” действительно убедился, что на него никто не сердится и не желает зла, даже мальчишки, а на Кавказе, по его утверждению, в таком же положении “закидали бы ... грязью, ... прибили бы ... и даже убили ...” [79]. Получив в России признание как герой, испытав после всего такое отношение к себе “как к другу и брату”, знакомясь с показываемыми ему сопровождающими офицерами достопримечательностями российских городов и столиц, посещая балы в дворянских собраниях и театры, имам как-то при осмотре дворца в Царском селе остановился и долго восхищенно смотрел на статую Спасителя и как глубоко верующий человек после раздумий сказал: “Он многому прекрасному учил вас, я тоже буду ему молиться”. А на заданный однажды кем-то вопрос: “Отчего вы так упорно не сдавались?”, – искренне ответил: “Да, я жалею, что не знал России, и что ранее не искал ее дружбы” [80].

Всем горцам, несмотря на военное поражение непреклонных последователей теократической доктрины и всевозможных в ее русле ориентаций, был предложен в качестве альтернативы противостоянию и возможных обострений обстановки в крае политический компромисс. [1] В его рамках обеспечивалось их официальное признание, независимо от предшествующих обстоятельств вхождения, добровольных или принудительных, с дифференциацией лишь на переходный период в доверии властей, соотечественниками и предполагалось, что большинство горцев постепенно со временем признают Россию все же своим отечеством.

Представители русской власти после прекращения вооруженного противостояния организовывали во второй половине ХIХ в. неоднократные выезды в нагорные общества, служившие опорой Шамиля в войне против России, в том числе и в самые отдаленные районы, для разъяснения покоренному населению, что его “право земельной собственности”, вызывавшее у горцев наибольшую обеспокоенность, “национальные и религиозные чувства” и т.д. будут неукоснительно уважаться и соблюдаться. Кроме того, бывшим сподвижникам Шамиля давались заверения, что после прекращения борьбы все “… независимо от национальности, являются верноподданными гражданами России” [85]. Именно гражданское приобщение, “слияние с другими подданными” [86] и было конечной целью этого компромисса.

Необходимо заметить, что в сфере гражданских прав русская власть на всех окраинах империи, так же как и на Кавказе, избегала резкой ломки, считаясь с правовыми навыками населения. На территориях, включавшихся в состав империи, в системе управления сохранялась преемственность. Здесь оставлялись в действии, например, и конституция с сеймом в Великом княжестве Финляндском, и кодекс Наполеона в Царстве Польском, и литовский статут в Полтавской и Черниговской губерниях, и магдебургское право в Прибалтийском крае, и обычное право, местные законы в Сибири, в Туркестанском крае и т.д. Находившееся на особом положении Великое княжество Финдлянское имело не только конституцию, дарованную еще Александром I, но и сейм, состоявший из представителей четырех сословий (дворян, духовенства, горожан и крестьян). Созывался он каждые пять лет и при Александре III получил в 1885 г. даже право законодательной инициативы [87].

Местным правительством был сенат, назначавшийся императором, а связь с общеимперским управлением обеспечивалась через министра, статс-секретаря по делам Финляндии [88]. Такой самостоятельности эта окраина Российской империи не имела, к стати сказать, в составе Швеции, благополучном и до 1809 г. европейском государстве. Именно данное обстоятельство являлось определяющим в ее отношениях с Петербургом. Это касалось и административно-политического обустройства иноэтнической периферии. Системная совмещенность российских государственных ограничений в военно-народном управлении, в частности на Северном Кавказе, с гарантиями невмешательства во внутренние дела свидетельствует о том, что окончательная стабилизация достигалась при помощи не подавления, а именно политического компромисса.

Подобная практика взаимоотношений с иноэтническими включениями в формировании российского общегражданского пространства прослеживается с ранних стадий и в ней можно даже усмотреть некую преемственность. Так, обладавший обширной территорией Великий Новгород, предоставлял ее частям, как известно, значительную самостоятельность. По данным В.О. Ключевского, правившие здесь князья еще в XI в. “назначали на местные правительственные должности людей из местного же общества”, сохраняя тем самым привычные для него административные учреждения и их туземный состав [89]. Но проявления политического компромисса встречаются и в более широком, евразийском, цивилизационном диапазоне.

На его основе строились, в частности, взаимосвязи Северо-Восточной Руси с Золотой Ордой в XIII – XV в. В Крымском ханстве, предоставившим убежище казакам-некрасовцам, им дана была полная свобода “в делах веры и внутренних распорядков”. Религиозные заведения (скиты, монастыри и т.д.), как и “вера отцов” в целом этой восточнославянской субэтнической разновидности сплочения на основе религиозных различий, находились у татар под защитою властей и считались неприкосновенной святыней. Следовательно, зависимость от ханских инстанций казаков-некрасовцев была также чисто внешней, в своей внутренней жизни они руководствовались сложившимися обычаями и установлениями, имея свое самоуправление на выборных началах [90].

Видимо Россия восприняла отчасти и эту особенность устройства империи Чингисхана, наследницей которой она стала с XVI в., приняв на себя миссию сохранения единства Евразии. Однако политический компромисс в пределах этой империи, прежде всего, обеспечивал стабильность для максимальной собираемости налогов с подвластного населения. Дань с Руси, например, как установил Г.В. Вернадский, стоявший наряду с другими учеными у истоков создания теории евразийства в 20 – 30 гг. XX в., составляла “важный источник дохода … Золотой Орды” и за счет ее в значительной мере поддерживалось владычество над огромной территорией, простиравшееся в отдельные периоды вплоть до южных границ Китая [91].

В Российской империи, как нетрудно заметить, оно поддерживалось за счет русского народа. В этом заключалось одно из принципиальных несовпадений между двумя историческими типами универсализма, имевшими сходный по некоторым параметрам евразийский контекст. В Крымском ханстве казаков-некрасовцев за предоставленные привилегии привлекали, используя внутриконфессиональный антагонизм, к набегам против сопредельных христианских народов, преимущественно самих же русских, из чего извлекались также немалые военные и материальные выгоды. Вместе с тем культивировались рецидивы религиозных войн, прокатившихся когда-то вследствие возникших идеологических разногласий по Западной Европе и в некоторых других регионах мира. Они сопровождались, на что, судя по всему, делался также расчет, трагедией взаимного истребления, подрывая на длительное время силы государств и их возможности к сопротивлению внешним агрессиям.

В России политический компромисс с вошедшими в ее состав народами, в том числе и на Северном Кавказе, имел совершенно иную нацеленность: гражданское их приобщение, “слияние с другими подданными” [92]. Государственное вмешательство во внутренние дела туземных народов было преимущественно косвенным и ограниченным. Эта система сохраняла иноэтнические культурные традиции и обычаи. Происходившая ее эволюция приводила к постепенному вытеснению военно-ограничительных форм правления общегражданскими, что способствовало появлению у местного населения чувства принадлежности к единому российскому сообществу народов, формирование которого происходило на протяжении многих веков и продолжалось в начале ХХ в.

В противоположность российской практике административно-политического обустройства иноэтнических сообществ, в этот же промежуток времени британские служащие в Индии, как заметил английский ученый Б. Рассел, продолжали верить в то, что “обладают некими ценностями” и их, во что бы то ни стало, следует передать коренному населению, “как бы мало оно того ни желало” [93]. Такую же характеристику управлению населением колоний своей страны дал французский исследователь Р. Де Монвалон. По его подтверждению, на зависимой периферии и в этой европейской империи, в отличии от Российской, преобладала “… привязанность к прошлому, постоянная необходимость утвердить свое превосходство, опасная неспособность понять “другого” [94].

За семь лет нахождения в пределах России и Шамиль постепенно пришел к мысли присягнуть ей на верное подданство, обратившись в этой связи к государю с собственноручным письмом на арабском языке, где, в частности, говорилось: “… я завещал им (детям. – В.М.) быть верноподданными царям России и полезными слугами новому нашему отечеству... Упокой мою старость и повели, государь, … принести мне и детям моим присягу на верное подданство ... В свидетели верности и чистоты моих помыслов я призываю всемогущего Бога ... и даю клятву на священнейшем Коране”. Присматривавший за ним и ставший для него очень близким в радости и горе генерал М.Н. Чичагов поддержал его в этом намерении, и, чтобы оно нашло благосклонный скорейший отклик в правящих кругах, незамедлительно известил обо всем телеграфом военного министра. Соответствующие службы тут же получили распоряжение для этого торжественного случая перевести на арабский язык, “применительно к мусульманской религии”, присяжный лист, назначить муллу.

Символически подведя черту всему пережитому за долгие годы познания России, 26 августа 1866 г. Шамиль со всем своим семейством в зале Дворянского собрания г. Калуги при полном соблюдении норм и обычаев шариата присягнул ей на верное подданство, после чего, как и все проходившие в разное время через этот обряд, в том числе и целые народы, считался уже соотечественником [95]. Это опиралось на соответствующие правовые нормы, содержавшиеся в своде законов Российской империи. В них по этому поводу разъяснялось: “… все, присягая царю на верность … на кресте и евангелии или по своей вере”, становятся русскими подданными, “независимо от национальности и вероисповедания” [96].

Шамиль надеялся, что все его сыновья и зятья, приняв присягу, будут служить новому Отечеству и его монархам “верой и правдой”. После окончательного замирения на Кавказе было удовлетворено и сокровенное желание имама посетить священный город мусульман, о чем он просил государя во время личной встречи в Петербурге еще в 1861 г. Спустя 9 лет, в 1870 г., со своим семейством, на выделенное специально для этой поездки казенное пособие, он отправился в Мекку. Вернуться из-за “одолевших недугов” ему было не суждено. Шамиль умер в 1871 г. в Медине, благословляя Россию и молясь за ее монарха [97]. И это притом, что на мусульманском Востоке бывший имам столкнулся с фанатичным массовым почитанием и преклонением.

Изменения в его восприятии России как Отечества не прослеживаются и в последнем письме, составленном 14 января в предчувствии смерти. Изложенная в нем просьба о помощи близким и сохранении заботы о них, была полностью удовлетворена, на что выделялись по-прежнему немалые ежегодные средства из российской казны [98]. Так что в обращении с Шамилем не было какого-либо корыстного политического расчета, и до конца выдерживалась честность. Существовало понимание, что он является знаковой фигурой и на отношении к нему должно демонстрироваться отношение ко всем горцам, потенциальным соотечественникам. Именно пребывание в России и произошедшие последующие переоценки прошлого в сознании Шамиля, на мой взгляд, стоят гораздо выше, чем все то, что было на предшествующем этапе. Признание России Отечеством свидетельствует о широте и величии его натуры.

Такое постепенное признание и явилось как раз главным содержанием эпохи Кавказской войны и связанных с ней перемен во второй половине XIX в. Судя по оценкам самого Шамиля, такое признание было вершиной и его жизни, а не участие в противостоянии с Россией. Но это также остается пока неучтенным в осмыслении произошедшего. Нельзя согласиться и с тем, что пребывание в России поставило бывшего имама “вне истории” [99], так как оно оказалось, по сути, вершиной пройденного пути, своеобразным итогом и достойным продолжением. В его поистине великой судьбе, как и в неразрывно связанной с ней жизненной участи его сыновей, словно в капле, отражена судьба всех горских народов, раздиравшихся противоречивыми настроениями “за” и “против” при единении с Россией.

Сын Шамиля Джамал-Эддин, выданный в 1839 г. отцом в заложники (аманаты) русским, был окружен вниманием и заботливо воспитан в Пажеском корпусе, самом престижном военном учебном заведении, попал на службу в один из гвардейских полков и горячо полюбил свою вторую родину. Он умер в тоске по ней, принужденный родителем помимо своей воли вернуться в Дагестан, прожив там всего 3 года. Впоследствии Шамиль именно под таким углом зрения осознал случившееся. Давая разъяснение окружающим об изменениях в восприятии России, он как-то в глубоком раздумье заметил: “Теперь я понимаю, отчего мой сын … умер!”. Тем не менее, судьба других его сыновей сложилась по-разному. Шафи-Магомет стал генерал-майором, поступив служить в конвой его величества, и, судя по всему, также был патриотом России. Кази-Магомет нарушил завещание отца, не вернулся из-за границы и подался в турецкие войска, в составе которых он принимал деятельное участие в различных военных кампаниях против России, особенно в 1877 – 1878 гг. [100].

Точно такие же противоречия проявлялись и в интеграционных процессах с Россией у всех без исключения северокавказских народов, о чем говорилось уже в ряде публикаций автора [101]. Одна, чаще всего самая значительная часть тех или иных этнических сообществ, в конечном итоге приходила к осознанию своего единства с Россией, признанию ее своим Отечеством, а другая продолжала сохранять по отношению к ней или нейтральную до поры до времени неопределенность, или даже открытую враждебность. Затрагивалась этими переменами и весьма консервативная сфера религиозных приверженностей. Особенно ярко эта двойственность проступала на поверхность исторических событий в экстремальных ситуациях.

В периоды военных лихолетий, например, часть мусульман края, так же, как и миллионы других их российских единоверцев, молилась во главе со своими муллами, как когда-то и имам Шамиль, за Россию, прося всевышнего о ниспослании победы русскому оружию, а часть предавалась не успевшему остыть за годы российского подданства религиозному фанатизму и подпадала под другие влияния. Линия на компромисс в политике, проводимой на Северном Кавказе, обеспечивавшая постепенное эволюционное приобщение его автохтомного населения к российской государственной системе, еще в общих чертах выдерживалась и в начале XX в.

Изыскивались все новые возможности для более прочной интеграции края с Россией, что подтверждают, в частности, юбилейные торжества по случаю 50-летия покорения Восточного Кавказа, проходившие в Гунибе 24 – 25 августа 1909 г. [102]. Массовое участие в них инородческого населения, так или иначе, подтверждает вывод о произошедшем уже гражданском приобщении, хотя оно, безусловно, не было тогда еще всеобщим.

Последствия Кавказской войны – покорение этого многонационального края не только силой оружия, но и силой нравственного авторитета России, политический компромисс и происходившая во второй половине XIX – начале ХХ в. интеграция туземного населения в систему ее государственных отношений оставались незамеченными в науке. Непонятно, на основе каких фактов М. Гаммер строит обвинение “русские генералы вероломны …”, ссылаясь без каких-либо подтверждений на наличие якобы немалого количества примеров. Авторитетными в качестве аргументации не могут выступать и публикации в американской прессе, которая вряд ли компетентно могла разобраться в событиях, происходивших в далеком российском регионе.

Как видно, проблемы его решали отнюдь не “малограмотные капралы” [103], а военные, знавшие местные языки, уважавшие традиции, обычаи, религиозные приверженности и видевшие даже в покоряемых при помощи силы оружия своих потенциальных соотечественников. С мнением, что это были “не настоящие … специалисты, не лучшие умы …” [104], историческое наследие при непредвзятом анализе позволяет не согласиться. Да и сам М. Гаммер это опровергает другими фактами. Если все так плохо обстояло при утверждении геополитических позиций России в крае, то зачем же тогда в “Австро-Венгерской империи изучался опыт покорения Кавказа, и его пытались применить на практике, сталкиваясь с мусульманским сопротивлением” те, кто находился у власти в этом искусственно созданном в центре Европы государстве? А заимствование его, как признает сам М. Гаммер, “… происходило и в других странах” [105]. Это противоречие с позиций научности также необъяснимо.

В отличие от американской прессы, к которой обращается М. Гаммер за “авторитетными” подтверждениями, Шамиль, наблюдавший за ходом Кавказской войны непосредственно, а не из-за океана, давал русским офицерам иные характеристики. Высоко отзываясь об их профессионализме, он не раз обращал внимание своих сподвижников на то, что они “работают и день, и ночь над усилением … положения и возвышением … дела”, порученного им Отечеством. Неоднократно при различных обстоятельствах имам “отдавал справедливость” тем, кто своим ратным напряженным трудом приумножал военную славу России на Кавказе, не основывавшуюся на корыстных колониальных расчетах, лежавших в основе политики Британской империи, как и других европейских метрополий на Востоке. Сохранились сведения и о таком признании Шамиля. Обращаясь как-то к своим мюридам, он с сожалением сказал: “Я отдал бы всех, сколько вас есть, за один из полков, которых так много у русского царя; с одним только отрядом русских солдат весь мир был бы у ног моих” [106].

Для России, заметим еще раз в дополнение к полемическим размышлениям, Кавказская война, в которой она пользовалась поддержкой у туземного населения, ориентированного на ее подданство, несла огромные затраты и потери, была внутренней весьма деликатной проблемой. При ее решении речь шла о потенциальных соотечественниках, о тех, с кем потом придется, несмотря ни на что, жить вместе в одном государстве. Для США, как и других зарубежных стран, Кавказская война являлась событием, не затрагивающим безопасность их граждан, а по большому счету и геополитические интересы. Именно поэтому англичане производили на Кавказ “… контрабандные поставки оружия и боеприпасов” [107], не придавая никакого значения тому, что это лишь расширит масштаб кровопролития.

Русские матери со “страхом прощались … с отправлявшимися на эту войну” и в восточнославянских семьях при таких проводах “… большего горя не могло быть” [108]. М. Гаммеру следовало бы учесть и эти реальности, прежде чем с особой тщательностью заниматься неоднократными перечислениями потерь русской армии при проведении различных операций, выражая явные симпатии противоположной стороне. Нравственность при таких систематизациях, безусловно, отсутствует. Историки не должны восхищаться или выражать радость по поводу гибели людей. Сожаление вызывают и потери горцев. Геополитические и иные обстоятельства обрекали народы Кавказа, в том числе его северных специфических районов, участвовавших в противостоянии, на единство с Россией. Но по ходу его установления были и исключения.